Я кое-как, стуча зубами и с силой опираясь на Трис, отряхнулась от снега, натянула на себя одежду и сунула артефакт в карман; влажная подмороженная кожа отзывалась на прикосновения болью. На ноги подруга пожертвовала мне вторую пару носков, и в сапоги они влезли с трудом, зато дополнительный платок пришёлся очень кстати.
В лесу уже густели кисельные сумерки. Мы сидели — Трис на аккуратно отряхнутом бревне, я прямо в сугробе, — на крошечной, свободной от леса проплешине. Почти ровный круг, совсем небольшой, с почерневшим пнём в центре. Видимо, здесь в дерево ударила молния.
Снег был утоптан сапогами Трис; среди её следов — множество мелких цепочек, оставленных крошечными лапками. Вокруг пня широким кругом были разложены окровавленные тельца мышей.
Меня замутило, но я всё же заставила себя присмотреться.
Ласка не жрала мышей, нет, — либо делала это где-то в другом месте. Она перегрызала им горла, разрывала шкуры, отрывала лапы и хвосты и раскидывала коченеющие трупы жутковатым натюрмортом.
Снег был пропитан мышиной кровью.
— Что-то ты разбушевалась, мать, — нарочито легко сказала Трис, картинно цокнула и покачала головой. — Мы и нашли-то тебя с трудом, ты тут до рассвета собиралась дрыхнуть? И драться с моей галкой было вообще не обязательно!
— Извини, — прохрипела я.
— Ай, проехали.
Я тупо смотрела прямо перед собой. Во рту засел металлический привкус, терпкий и тошнотворный, и я отчаянно надеялась, что это не вкус мышиной требухи.
Кое-как умылась снегом. Кровь из носа текла обычная, красная.
— Готова? Нам бы поторопиться, чтобы успеть на поезд. И я сожрала бы чего-нибудь.
Вот что-что, а есть я точно не хотела. Мне вообще казалось, что я сделаюсь теперь убеждённой вегетарианкой. Но я всё равно кивнула.
Интересно, когда бы я очнулась, если бы не Трис?
И как бы я выбралась из леса, — по всем этим сугробам и холоду, голая и не в себе?
Это и так оказалось не слишком просто. Мы возвращались по следам: они шли ровной строчкой, словно Трис точно знала, куда ей идти. Наверное, так оно и было. Она могла сперва найти меня галкой, а потом обратиться и переодеться, чтобы вернуться ко мне человеком. Она упоминала, кажется, что ласка пыталась драться.
Когда мы вышли к посёлку, совсем стемнело. По полю носились, поднимая снежные клубы, два молодых оленя; в длинном павильоне с раздевалками горели теплом редкие окна.
— Мне всё время кажется, что за мной наблюдают, — тихо пожаловалась я. — Как будто бы взгляд жжёт спину.
— Радоваться надо, — проворчала Трис.
Но как-то было не радостно.
Вечерний поезд мы всё-таки пропустили. Сидели на перроне и ждали ночной, которым возвращалась с производства в город последняя смена; Трис купила в ларьке жирный беляш в промасленном бумажном свёртке и жевала его, урча и вытирая пальцы снегом.
Она ничего не говорила и не читала мне нотаций, как стала бы делать Ливи, и за это — и за всё остальное — я была ужасно ей благодарна.
— Ничего не хочешь мне сказать? — пытко спросила Трис, когда мы наконец сели в поезд.
Я покачала головой.
xiv
Ночью мне снились кошмары. В них я снова и снова убегала от оскаленной, наполненной пеной лисьей пасти, ныряла в ледяную воду, тонула, плыла, потом опять бежала, потом почему-то разрывала в кровавую кашу мышей, а затем жёлтые зубы смыкались на моей шее.
Белое пятно-стрелка между залитыми кровью глазами. Моя бурая кровь, заливающая тёмно-рыжую шерсть. Брызги, пачкающие роскошный светлый мех на груди.
Хруст. Это ломаются мои кости.
Я не просыпалась с криком уже лет пять; всё это давно уже пройдено; но надо же — ничего не забыла, но надо же — каждый раз, оказывается, как первый.
Утром долго сидела, обхватив голову руками и понемногу раскачиваясь. Горьковатый привкус крови так и не вымылся с языка.
Наконец, решилась. Стянула с шеи перекрученный шнурок, погладила толстый медный круг, покрытый вязью слов. Узор метеоритного железа загадочно мигал, играя бликами; капля ртути тягучей волной омывала свою стеклянную тюрьму; промасленная деревянная бусина пахла чем-то травным, лесным. Я проколола палец левой руки и долго давила подушечку, пока тёмная кровь не собралась в горошину.
Капнула.
— Возьми мою кровь, чтобы связь уснула и забылась, чтобы написанную дорогу заволокло туманом… чтобы я стала свободна от всего, что придумано для меня… чтобы…
Слова во мне давно проникли друг к друга, перемешались, склеились в единую цепь намерения и чувства.
Я услышала, как ласка тихонько пискнула, недовольная. На секунду мы посмотрели друг другу в глаза: в её — пугливая растерянность, в моих — усталая жёсткость.
Она склонила мордочку и спрятала нос в лапах, и снотворный туман затопил её белую шерсть.
Каждый раз в такие моменты мне почти её жалко. Я знаю: как любой зверь, она хочет другого. Она хочет воплощаться, она хочет участвовать, она хочет разделить со мной жизнь, все события и все мои порывы. И, наверное, ей давно надоело спать.
С другой стороны, никто не заставлял её попасться мне. Я-то обозналась; а она могла бы выбрать кого-то другого, не так ли? Оскалиться, зашипеть, метнуться хищной молнией — и не даться
