сбить лёд ботинками, сдалась и кое-как заговорила на словах, — пар поднялся горячим облаком. Стянула варежки, сорвала трубку и с силой вжала в корпус крупную красную кнопку экстренных служб.
Гудок. Пауза. Гудок.
Ноги вытанцовывали нервную чечётку.
— Шестое отделёние, сержант Дорики, где вы находитесь, что у вас случилось?
Как он может быть — на такой-то работе, — таким спокойным?!
— Я на Вальсовом мосту, — голос не слушался. — На углу набережной и переулка Тореза что-то… взорвалось. Пахнет кровью и адреналином.
Полицейский задал мне ещё какие-то вопросы, я кое-как на них ответила.
— Оставайтесь на месте, — сурово велел мне сержант. — Наряд прибудет в течение десяти-пятнадцати минут.
Пятнадцать минут!
За пятнадцать минут можно принять корону Полуночи, или поймать своего зверя, или утонуть в горной реке. Что уж говорить о том, чтобы убить одного там двоедушника!
Ты сошла с ума, сказало что-то внутри меня. Просто придурошная. Тебе сказали оставаться на месте, а ты что придумала, суицидница? Ты так старалась проложить свою собственную дорогу, — и всё для того, чтобы просто взять и глупо подохнуть, да?
Я даже не отмахивалась от этих мыслей, они просто летали вокруг и гудели, как помойные мухи, мерзкие и бессильные. Всё моё внимание занимали карманы и сумка.
Не может же быть такого, чтобы у артефактора не нашлось ничего полезного?
Запуталась в застёжках, выругалась, высыпала вещи прямо на снег. Разворошила ладонями, — где я успела потерять варежки?
Пучок проволоки. Блюдце. Полная нитка крупных бусин красного граната. Неогранённый турмалин, не слишком высокого качества. Перья. Бытовой клей. Стеклорез с алмазным напылением.
У меня отчаянно дрожали руки, но стоило коснуться инструментов, и панический мандраж отступил. Я всадила в турмалин чары; расстелила на мосту шарф, ссыпала гранат на край и криво-косо вычертила знаки; губы будто сами вспомнили слова, которыми Арден создал огурец с глазами, и заковали ими бусины в шары ледяной брони.
Это всё заняло, может, минуту или полторы.
Старшая ласка, та, что представилась в мастерской Матильдой, говорила: мол, ласки — они находчивые. Если очень надо, ласка сошьёт парашют из мужской рубашки и такой-то матери, десантируется на врага и разгрызёт ему горло зубами.
Тогда, шесть лет назад, я подумала: Полуночь, какой ужас. И что же, кто-то может подумать, что это — про меня?
Но нужно, кажется, признать: она не во всём ошибалась.
В переулке больше не гремело, но воздух загустел от чар и недосказанных слов. Страх во мне забрался куда-то в правое подреберье и свернулся там колючим клубком, освободив от себя разум; я перетащила поближе шарф со снарядами и осторожно выглянула за угол.
Всё было… не очень. «Кое-кто знакомый» оказался крепким на вид, совершенно лысым мужчиной, — Арден сумел сильно обжечь ему лицо, и кожа пузырилась жуткими красно-чёрными волдырями. У самого Ардена обе руки повисли плетями, и с пальцев правой обильно текла кровь.
Между ними искривлённым кругом валялись обломки артефакта вперемешку с гвоздями и чёрной крошкой. Чуть поодаль встал на дыбы азвороченный мусорный бак, — кажется, кто-то из них лупил площадными чарами.
— Щщенок, — выплюнул лысый.
Арден вышёптывал под нос какую-то формулу, но сбился и лишь чудом увернулся, когда противник швырнул в него молнию. Плохо.
Я стиснула зубы, размяла пальцы и низенько кинула турмалин; он ударился в сапог и раскрылся над Арденом щитом. Миг, бросок — «снежок» с начинкой из граната ударил в обожжённое лицо и разлетелся жалящей ледяной пылью. Миг — и новая молния ушла в стену.
В конце переулка пронзительно закричала женщина. Топот ног, звон стекла, — я перестала слушать.
— Вали отсюда, идиотка!
Это Арден, — он, как ясно, был полон благодарности. Я оскалилась и кинула ещё две ледышки, одну за другой. Лысый взвыл, неразборчиво выругался, откинул осколки чарами, — и нашёл меня взглядом.
Свои щиты я повесила на стеклорез: ничего получше уже не нашлось. Они скрипнули от чужих слов, но выдержали, а я швыряла шары с гранатом один за другим, пока Арден что-то плёл.
На какую-то секунду мне показалось, что всё получилось. Стеклорез в кармане раскалился и прожёг подкладку пальто, но щиты держались; от Ардена разворачивалась кольцом волна силы, а молнии у противника выходили всё слабее.
Я даже успела улыбнуться.
А потом в чужих руках мелькнул пистолет.
— Похожа, — сказал незнакомец будто бы с сожалением.
И развернулся ко мне.
Мой крик разбился в морозном воздухе, смешался с запахом крови. Я куда-то отпрыгнула, упала, забарахталась в сугробе; где-то в стороне треск ткани, хлопок; на краю зрения промелькнуло что-то бордовое.
Выстрел. И ещё один, и ещё, и ещё; звуки борьбы; пустой щелчок; хруст; надломленный, почти звериный вой.
Я отплевалась от снега и вскочила.
Обожжённый мужчина рухнул на колени, в его правой руке блестел пистолет, а на кисти руки висел некрупный лис с окровавленными передними лапами.
Мир замедлился, покачнулся и застыл.
Лысый отчаянно боролся, лис стискивал зубы и молотил когтями по воздуху. Я должна была бы вмешаться, что-то сделать, но во мне словно что-то сломалось.
Я стояла в тёмном, развороченном переулке, среди окровавленного снега, рядом с отчаянно дерущимися мужчинами, и могла только смотреть.
