лучше тебя знает об этом, когда вот уже два года судья заезжает в этот дом?
Смолинский засмеялся.
Жидок скрылся за ширму и зажал себе рот, а сам пан Слодкевич обратился к Суре:
— Ну, Сура, решай, как тебе кажется?
— И, оставьте меня, господа! — сказала она с некоторою обидчивостью, доказывавшею, что дело было не без греха.
— Ты что-то в дурном расположении, — сказал Моренговский. — Видно, виноват пан судья. Но — возвращаюсь к женитьбе… Ведь, право, пора.
— Я это сам вижу, что пора, — сказал Слодкевич. — Что ж, коли ничего мне не попадается.
— Как ничего? А вдовушка — пани Галина?
— Что мне вдовушка! Знаете пословицу: у вдовы хлеб готовый, да не каждому здоровый. А ей, кажется, захотелось быть маршалковой, и она опутывает старого Фарурея! С Богом!
— Да ведь Фарурей обручен с дочерью графа? — отозвался Смолинский.
— Уж разошлись.
— В самом деле?
— Как честный человек. Он женится на Галине. Вдовы для таких стариков самая лучшая дичь.
Слодкевич рассмеялся.
— А вы, видно, высоко метите? — сказал Моренговский. — Потому что барышень у нас множество… Есть из чего выбрать.
— Да разве я не имею права выбирать? — ответил Слодкевич. — Ну, что думаете? Тут у меня в соседстве партии нет! Вот что я вам скажу.
— О, вот как! — воскликнул Смолинский. — Уж это не слишком ли?
— Да ведь должна же мне что-нибудь принести? Я хочу хорошенькую и из порядочной фамилии. Покажите мне хоть одну такую!..
Товарищи задумались, но в голове у них ничего не нашлось на ответ.
— Так вот, коли Фарурей переменил намерение, — сказал тут Смолинский, — так графиня Дендера как раз на руку… Барышня хорошенькая, да-таки и графиня, да и кое-какая копейка за ней, хоть граф и порастратился ради графства.
— А что ж ты, сударь, думаешь? — сказал Слодкевич, оскорбленный шутливым тоном Смолинского. — Нечего подбивать, не задумаюсь!
— Ой-ли? — покрутив головой, перебил его бывший управляющий. — Разве не знаете вы Дендеров? Им нужны титул, барство и деньги, а на остальное, пожалуй, и не посмотрят.
— А наружности и денег, думаешь, не довольно? — вскричал Слодкевич, видимо уколотый. — Титул можно купить. А образованность? Кивнул головой, когда говорят, ввернул подчас monsiu, рассмеялся, когда другие смеются, — вот тебе и все. Не святые горшки лепят. Чего мне, спрашивается, уж очень-то недостает? Думаешь, я не знаю, в каком положении твой граф? Лучше тебя, батька. Поместье Сломницкое конфисковано у него, Черемова вышла замуж, племянничек немного подоил его, кредиторы пристают… Такой зять, как я, с кошельком, очень бы им пригодился. Вот что!
— Ну, так что же? Полость завернувши, и трогай! — крикнул Моренговский. — Ну, как удастся: пан Слодкевич женат на графине! Тут уже и не подступайся!
Судья надулся и задумался.
— Шутка шуткой, — сказал он, — а если б только захотел…
— Уж это без шутки, — перебил Смолинский, хорошо знавший Дендеров, — об этом нечего и думать.
— А почему же и не думать? — крикнул Слодкевич.
— Разве не знаете вы, что это за люди; ведь это другой свет. Сами бы не знали, на какую там стать ногу.
— Ой, ой, другой свет! Другие люди? — начал оскорбленный Слодкевич. — Вот знаток-то! Да что же такое? Что у них по два рта что ли? На четырех ногах что ли ходят? Или летают на крыльях? Разве я не бывал уже раза три на именинах в Дендерове? Или твой дрянной граф не бывал у меня с визитом, когда дело его было в моих руках? Кабы захотел, так женился бы на его дочери, как и всякий другой!
Смолинский только покачал головой, а Моренговский засмеялся над ним и из политики начал потакать Слодкевичу; в эту минуту хозяин дал знать, что лошади заложены, и приятели расстались; но Слодкевич всю дорогу до Бузова думал о графине.
Он не был до того ограничен, чтобы не видеть разницы между собою и графом; но для него деньги были всем, он думал, что ими можно засыпать величайшие неровности общественных положений. Гордость, пробужденная в нем службой и богатством, говорила все громче да громче; он чувствовал себя оскорбленным шуточками Смолинского и, приехав домой, так долго ходил и думал, в таких выгодных красках представил себе собственное положение, что наконец сказал потихоньку:
— Вот, назло же этому старому трутню попытаюсь… А как я захочу, так мне удастся, должно удаться!
Не откладывая, через два дня пан Слодкевич, принарядившись немного, отправился в Дендерово на рекогносцировку. Это случилось уже по приезде Сильвана с женой, а так как общество разошлось по случаю выезда Сильвана к соседям и болезни Цеси, граф принял гостя у себя во флигеле.
Он знал очень хорошо Слодкевича по его богатству и решился, как с капиталистом, быть предупредительным, ибо кто может знать: чьи деньги на что пригодятся? Дендера питал к деньгам глубокое, понятное уважение. С посетителем такого рода надо было разыграть полную комедию, и стоило барину только мигнуть — вся дворня надела ливреи, появилось напоказ серебро, церемониал был полный, как в торжественные дни.
Слодкевич, немного сконфуженный, сначала, принимая этот прием за доказательство уважения к нему, разнежился, сделался смелее и стал даже слишком развязен. Поочередно, однако же, то им овладевал страх, и ему хотелось Поклониться графу, то, припомнив, что было у него в кармане, он надувался и подымал нос. Последовательности и логики в обращении его с графом не было, но Дендера не давал заметить, что видит это, хоть в душе и смеялся над разжившимся выскочкой.
За завтраком, после водочки, пан Петр пустился уже в рассуждения, начал громко смеяться и становился все бесцеремоннее в отношении к графу; но так как они были без свидетелей, и граф уважал в нем деньги, то позволял все.
Приятно было Слодкевичу, развалясь, на графском диване и покуривая с графом трубку, толковать на ты; это льстило его гордости; однако же, ради поддержания себя в этом положении, он постоянно должен был повторять про себя: «Если б я захотел, разве у меня всего этого не было бы? Э? Ведь я такой же барин, как он, а, может быть, и получше? Конечно лучше!»
Граф говорил ему: мой Слодкевич, но судья, не понимая значения этой бесцеремонно-надменной фразы, нисколько не обижался. Дендере очень хотелось спросить его о причине посещения, он не допускал, чтобы такой господин приехал без дела, и не только не догадывался, но не мог подумать, что было в голове у Слодке-вича; на всякий случай, он льстил его гордости и уж пытался, не удастся ли вытянуть у него денег.
— Если б ты знал, мой
