любезнейший Слодкевич, — говорил граф судье, — сколько у меня беспокойства. По счастью, избавился от одного — от этого старикашки Фарурея, который прицепился было к дочери; едва-едва отделались мы от него. Но у меня женился сын, приходится принимать эту австрийскую знать.
— Ха, ха! — засмеялся Слодкевич, понимая весьма немногое.
— Представь себе, — продолжал граф, — что ведь этот тесть его важная фигура. Двоюродный брат князя Шварценберга, миллионер, кавалер всех орденов, придворный конюший!
— Ха, ха! — произнес Слодкевич. — Конюший! Ха, ха!
— Как бы то ни было, дом наш не постыдится и князей удельных, — сказал граф. — Но много мне беспокойства с этими немцами; ведь они прихотливы, привыкли к роскоши, просто не угодишь! А прислуга, а лошади! Знаешь ли, Слодкевич, что Сильван возьмет за ней около трех миллионов, не считая драгоценностей и серебра — одна дочь! Он стоит высоко; получает какое-то значительное место при австрийском дворе.
— О! О! — воскликнул Слодкевич.
— Но стоило же мне это, — кончил граф, — ужас! Не поверишь: это ухаживанье, экипажи, балы, ливреи, что только было у меня, все тут положил! Это не так, как у наших польских магнатов! Скажу тебе, что я около пятисот тысяч употребил на это.
— Ба, ба', — произнес снова судья, — пятьсот… две деревни!
— И еще как раз перед сроками, заметь себе, Слодкевич! А пока переведу бумаги лондонского банка и векселя на Амстердам, которыми выплачивается приданое, пройдет с полгода!
— Наверно, — говорил озадаченный судья, притворяясь, что понимает. — Лондон и Амстердам, это где-то далеко!
— Ну, конечно, у меня с избытком есть на контрактовые дела, — прибавил граф, — но все же мне трудно. Не знаешь ли где небольшой суммы? Я бы взял на короткий срок.
— Нет, не знаю, — ответил судья, — в землю точно все спряталось. Денег и не видать.
— Дурной знак, если капиталы скрываются! Капиталы в движении, в движении должны быть!
— Да, в движении, — подтвердил Слодкевич, — разумеется, в движении, непременно в движении. На то они и капиталы…
— А у тебя самого нет ничего запасного? Какого-нибудь десятка тысяч рублей? Чего-нибудь в этом роде?
— Так много нет: человек я только еще поправляющийся, — поспешил объяснить судья в некотором замешательстве, — я все свое уложил, а возвратить трудно, доходы идут тяжело.
— И хорошо сделал! Это как я, — воскликнул граф, разгорячившись, — что имею, сейчас употребляю на что-нибудь, не люблю лежачих денег.
Не зная, что сказать, Слодкевич засмеялся; но глуповатый смех его можно было объяснить, как хочешь. Граф опять продолжал:
— Как думаешь, какие будут контракты?
— Надеюсь, что зимние, — ответил наивно Слодкевич.
Дендера наконец стал терять терпение, не зная, чему приписать такое продолжительное и назойливое посещение и не отгадывая его цели.
«Что это такое? — думал он. — Зачем он приехал, зачем сидит у меня на шее? Может быть, хочет купить которую-нибудь деревню?»
Начал он о другом, но и тут ему не удалось; а судья, выдержав так графа до сумерек и выслушав терпеливо его хвастовство, уехал наконец, не удовлетворив его любопытство.
Ближайшее знакомство с Дендеровым, которое должно было оттолкнуть самонадеянного Прометея, придало ему еще более храбрости. Подъезжая к крыльцу, Слодкевич трусил далеко больше, чем выезжая за ворота.
— Граф любезен, — говорил он самому себе, — очень любезен! И как принимал! И даже, старый, упомянул о дочери, это значит, что раскусил сразу, о чем идет дело. Да уж за коим чертом приехал бы я, если б не свататься? Очевидно, пойдет как по маслу: стоит только захотеть, и женюсь на графине, и покажу этому насмешнику, Смолинскому, что мне пара и такая жена!.. Мошка сошьет фрак, куплю перчатки, шляпа есть неношеная: в шесть лет два раза только надевал ее, чего мне недостает? У Ицки куплю лошадей и поеду, ей-ей, поеду! Пусть же знает Смолинский! Что он думает, что у меня на навощенном паркете язык отнимется? Но, но! Пан Петр Слодкевич!.. Женат на графине Дендера! Судьиха Слодкевич! Вот было бы прекрасно! Ничего себе! А ведь это может быть, ей-Богу, может быть, только бы я захотел! О, мне не откажут! Глупы бы были! Должны отдать! Я это знаю!
И он мечтал так, едучи домой на нейтычанке, и чем дальше, тем сильнее убеждался тысячью резонами, что он должен и может свататься за графиню. Если б не Смолинский, мысль эта, конечно, не пришла бы ему в голову; теперь он не мог уже выбить ее оттуда.
Цеся, с приезда из Варшавы и особенно с разрыва с Фаруреем, не походила на себя; унижение ее грызло, неудача убивала. Не столько мучила ее печаль, сколько страшная злоба на весь свет.
Вацлав женат! Она девица! Она для него уже ничто и нет даже надежды отомстить человеку, который смел ее отвергнуть. В заблуждении, она все еще надеялась, в голове у нее было тысяча идей; а принужденная ждать и высматривать, она сильнее воспламенялась желанием поставить на своем. С потерею Фарурея план привлечь двоюродного братца, возбуждая в нем ревность, рушился окончательно; но нельзя разве было найти кого-нибудь другого? Вацлав не мог разве охладеть к Фране? Даже развестись с ней для Цеси?.. Тут была тысяча средств. Следовало только опять сблизиться с ним. С возвращением Сильвана Дендерово стало еще печальнее; так как молодой граф заранее дал знать Вацлаву, чтобы до выздоровления жены он не приезжал, то Вацлав с Франей не спешили с визитом: им так хорошо было в Пальнике. Бжозовская даже, за неимением кладовой, кур, мотовил и своего хозяйства, нашла себе занятия. Она и прежде уже любила несколько лечить своих деревенских знакомых, а теперь стала совершенным врачом. По ее понятиям, ничем нельзя было страдать, кроме желудка; в нем отыскивала она зародыш каждой болезни и более всего старалась о хорошем положении этого хозяина. Она кормила, поила, окуривала, мазала, и так ей было при этом хорошо, что она наконец позволила себе усомниться, нужны ли врачи на свете?
— Только деньги тянут, — говорила она, набираясь с каждым разом большей смелости, — а столько же понимают в этом деле, сколько коза в перце! Лишь бы желудок был здоров — вот основание! Ей-ей, все пустяки! Стакан мяты или ромашки. Сочинили невесть какие болезни и названия! Чистые бредни, только людей морочат! Пропишет там какого-нибудь дувельдреку, так сделает болезнь, хоть бы ее и не было! Как начнут пичкать этими калумелями, этими мамониаками, разумеется, убавят человеку здоровья. Святая вещь — ромашка и липовый цвет. Отчего мужики здоровы? Потому что не знают ни этих лекарств, ни докторов! Ой, задала бы я им, задала!
Создав себе, таким образом,
