вбивал ему в голову Второй.
В самих этих фразах тоже ничего особо нового не было — Второй сам озвучил ему вынесенный Адаму с Евой вердикт: знание о мире Первого, переданное им Еву — испытание, интерес к этому миру, не одобренный высшей силой — преступление, изгнание из макета в этот мир — наказание за него. И очищение лежит в отрицании любых преимуществ этого мира над идеальным совершенством макета и царящей в нем высшей воли.
Но какие-то зачатки воображения у Второго все же обнаружились — в каждой сцене он сопровождал все свои слова образами.
Глава 14.1
Сам он представал перед Адамом сияющим воплощением справедливости и милосердия — с его тошнотворно благочестивым обликом это было совсем не трудно. А вот в отношении Первого краски он сгустил основательно — щедро добавил резкости, мрачности и даже явной угрозы, способных оттолкнуть кого угодно от и так не самого привлекательного образа своего вечного соперника.
И ведь Творцу не докажешь, что сознание первородного подверглось чужому воздействию — Второй просто примет привычную позу оскорбленной невинности и заявит, что это собственное видение первородных сложившейся ситуации.
А может, почаще являть Адаму это видение, чтобы он раз за разом вопил о своей верности Второму — еще и избивая себя при этом кулаками в грудь, жаль, что не по голове! — тогда и заберут его из мира Первого поскорее?
Но покосившись на лежащую ничком на земле Еву, он передумал — так, глядишь, после очередного явления и останется навсегда мокрицей распластанной. Такой судьбы Первый не желал даже не своему творению.
— Пошли отсюда, — повернулся он к Лилит, и — к его огромному удивлению — она последовала за ним без единого слова возражения.
Обратный путь не показался Первому долгим — ему пришлось объяснять Лилит, что произошло. И очень тщательно подбирать для этого слова.
В конечном счете, он ограничился версией, согласно которой этот мир создавался как для нее, так и для Адама, и поскольку она ушла в него раньше назначенного срока, то Адаму внушили, что она решила забрать этот мир только для себя и лишить Адама каких-либо прав на него — что автоматически сделало ее его врагом.
— Очень на него похоже, — поджала губы Лилит, и спросила, непонятно о ком: — Им, что, места здесь мало?
— Места всем хватит, — уверил ее Первый, вновь загоревшись идеей перемещения в ту часть планеты, которую создал, словно в пику ему, его строптивый мир. — Хотя я думаю, что лучше нам с ними больше не встречаться — ты же сама видела, что его уже не переубедишь.
— Но ведь ему же здесь не нравится, — задумчиво покачала головой Лилит. — Это сразу же видно. Почему его не оставили там, где он был?
— Он создавался для этого мира так же, как мир создавался для него, — нехотя признался Первый, вспомнив с досадой начало своего проекта — сейчас оно показалось ему очень давней историей. — Когда подходит срок, обитатели мира должны в него отправляться.
— Неправильно это — отправлять кого-то туда, где ему все не по душе, — уверенно бросила ему Лилит.
— Так он уже и попросился в другой мир, — снова принялся Первый лавировать между правдой и приемлемой для Лилит версией. — Но такой мир еще создать нужно, подготовить в нем все … А что до неправильно, — спохватился он, увидев в загоревшихся глазах Лилит куда более детальные расспросы, — то это как тело — ты же не выбираешь, в каком рождаться. И так и живешь с ним всю жизнь, нравится — не нравится.
— И что не так с моим телом? — глянула на него с острой обидой Лилит.
— С твоим — все просто прекрасно! — с облегчением перевел дух Первый. — Это я для примера сказал.
Весь остаток пути Лилит провела в нахмуренном молчании.
И когда они вернулись к теплому водоему, лишь сменила меховые покровы на более легкие, но также плотно скрывающие ее фигуру.
И все время старалась держаться на некотором расстоянии от Первого.
Он же дал себе торжественное обещание сократить свои отлучки до абсолютно необходимых, а все остальное время оставаться рядом с Лилит.
Чтобы взять на себя львиную долю ее забот.
И освободить ей время для отдыха.
И наполнить это свободное время полноценным общением.
Чтобы она и дальше совершенствовалась в словесном искусстве.
А вовсе не потому, что она его упрекнула в постоянном отсутствии.
Но почему у него в руках все билось и ломалось?!
И почему Лилит все время требовалось что-то, за чем нужно было отправляться в дальний — даже в полете — путь?
И почему ледяная пустыня начала вдруг стремительно отступать именно в тот момент, когда он принял твердое решение проводить все время с Лилит?
Сначала Первый усмотрел в этом очередную каверзу своего капризного мира.
С каждым его полетом окрестности их с Лилит пристанища становились все ярче и многоцветнее, покрывались знакомой буйной растительностью и наполнялись оживленными звуками.
На глаза ему попадалось все больше зверьков, уже облачившихся в еще более пушистые и даже с виду более мягкие покровы — и после долгого заточения возле теплого источника у Первого просто руки чесались поохотиться.
Но он всякий раз вспоминал о своем твердом слове отлучаться только на самое необходимое время. А потом — помогало не всегда — напоминал себе о том, что разбрасывать своим словом не привык.
И не важно, что славился он этой своей привычкой в своей башне.
Очень гордый своей стойкостью, он возвращался к Лилит и — чтобы компенсировать свое отсутствие — детально описывал ей все увиденное.
Сначала она загорелась своим обычным интересом, но затем — от рассказа к рассказу — все больше хмурилась, отворачивалась и куталась в свои покровы — не меховые, конечно, возле неизменно теплового водоема, а сплетенные ею из шерсти козы, но такие же бесформенные.
Ничего не понимаю, подумал Первый, то ей говорить не с кем было, а теперь даже слушать не хочет …
Оказалось, не только подумал.
— Я не просто слушать, я сама все это видеть хочу! — запальчиво возразила его мысли Лилит, сверкнув, наконец, глазами.
— Так поехали вместе! — с облегчением рассмеялся Первый, и кивнул в сторону скакуна и его подруги. — Вон и эти уже застоялись. И Малыша с собой возьмем — там уже совсем тепло.
К его огромному удивлению Лилит тут же сникла.
— Не поеду, — буркнула она, наклонив голову, и категорически отказалась, объяснять, почему.
Первый снова насторожился: а что, если
