грузовики, потом, судя по прекратившемуся далекому гомону голосов, загрузили и увезли малышню, а мы все молча лежали. Потом я рывком сел, вы-ключил рацию, сунув ее в чехол, и приказал:
— Харэ валяться, нам еще войну выигрывать надо, так что пошли!
Гек поднялся, странно глядя на меня, и, когда мы уже собрались спускаться вниз, глухо сказал:
— Командир, Илья, ты — настоящий мужик…
— Но-но! Без рук! Ты меня знаешь, я эти объятья не люблю — гомосятиной попахивает!
Лешка, криво улыбаясь, хмыкнул:
— Да ну тебя! Я ведь серьезно… И как это у тебя только получается — в самый такой, — он покрутил пальцами, подбирая слова, — ну вот такой момент, просто все — раз, и в шутку перевести. Я ведь знаю, как ты хотел этих эсэсовцев положить и как тебе сейчас хреново, что задание не получилось выполнить…
— Тю! Много ты знаешь! И вовсе мне не хреново, а очень даже наоборот. Не я, так другие их к ногтю прижмут, зато мы с тобой сегодня грех на душу не взяли, а это много значит. Ведь и на том свете бы не отмылись…
Кстати, говоря, что мне совершенно не плохо, ничуть не кривил душой. Внутри было такое ощущение… Блин, даже словами не передать… М-да, в первый раз со мной такое… Даже той бешеной злобы по отношению к эстонским эсэсовцам почему-то не ощущаю. Вот встретил бы сейчас кого из них — не то что пальцем не тронул, а может, даже и поговорил как с человеком…
От возвышенного состояния отвлек неугомонный Гек.
— А я сразу, как детей увидел, понял, что ты отбой дашь!
— Да ну? С каких пор таким догадливым стал?
— Потому что ты — это ты. И поэтому я за тебя и в огонь и в воду…
— Ладно, хватит слюнями брызгать, лучше ходу прибавь. А то ведь мужики все в непонятках — отчего сигнала не было? Может, нас уже повязали и мы вовсю для гестапо сольные песни поем?
Говоря это, я уже совсем не шутил. Что еще могут подумать наши подрывники, если мы ушли и пропали с концами? А я, честно говоря, когда все уже разъехались, по рации связываться вовсе не хотел. Одно дело, подняв всех на воздух, потом быстро уходить, обрубая возможные хвосты, и совсем другое — просто тихо уйти. А засветись я в эфире — запеленгуют моментом, и получится — мало того, дело не сделали еще и убегать, как в жопу раненным бизонам, придется.
Только волновался я зря. Макс с Шарафом спокойно ожидали нас возле речки. Оказывается, от их точки было видно, как детей грузили обратно в автобус. Когда он подъ-ехал, они не видели, а вот обратную загрузку наблюдали хорошо. Поэтому Макс впал в полное охренение и, как потом рассказывал Шараф, все полтора часа, пока они нас ждали, расхваливал меня как командира, а прицепом и всех русских как добрых и душевных людей. Он и мне попробовал сразу толкнуть благодарственную речь, только я эти поползновения пресек и, построив своих людей, куцей колонной повел в сторону озера, где нас должны были подобрать гидросамолеты. Предварительно, правда, дали радио о подтверждении эвакуации и только потом рванули. Единственная задержка произошла, когда педантичный Макс поинтересовался судьбой оставленных зарядов:
— Командьир, неужелли мы мины так и остафим? Это зер шлехт, м-м, отщень плехо. Там ратиофзрыфатели. За этто строко спросят.
— Спросят — ответим. А нам тут еще сутки торчать — совершенно не с руки. Помнишь, Гофман говорил, что сегодня в город тяжелый артдивизион войдет? Это значит, количество патрулей вырастет в несколько раз. Засыпаться можем моментом, тем более — было бы за что… А в те развалины, я думаю, никто сто лет не лазил и теперь не полезет… Единственно — вы коробку с усилителем нормально замаскировали?
— Так точно!
— Вот и хорошо. А дней через двадцать тут уже наши войска будут — так что схему минирования саперам отдадим и про это можно забыть. Еще вопросы есть?
— Никак нет!
— Тогда — за мной!
Километров десять проскочили внаглую — по нешироким лесным проселкам, но потом пришлось свернуть. Просто по пути нос к носу столкнулись с патрулем, который передвигался верхом на велосипедах. Но они даже документы у нас не проверили. М-да — мельчают фрицы. Хотя и патруль был не фельджандармерии, которым плевать на любые чины и рода войск, а фольксштурма, который при виде эсэсовцев подобрался и козырнул мне так, что чуть не свалился с велосипеда, я посчитал нужным уйти подальше в лес. Сейчас эти лохи попались, а дальше, глядишь, и на толковых нарвемся — оно нам надо? Так что лесочком привычнее будет, тем более спешить совершенно некуда.
К озеру подобрались засветло. Огляделись, обнюхались и, убедившись, что в округе людей нет, замаскировались метрах в двухстах от воды. Было тихо, безветренно и как-то по-весеннему тепло. Даже птицы это почувствовали и чвиркали совершенно жизнеутверждающе. Ближе к вечеру мы добили сухпай, и только я собрался распределить дежурства, как вдруг внимание привлек странный звук. Эдакое стрекотание с присвистом. Еще не поняв, откуда он идет, начал крутить головой, а Гек, врубившийся быстрее, протянув руку, спросил:
— Ого! Это что за бублик?
Марат удивленно подхватил:
— Немецкий! Смотри — вон свастика! Е! Никогда таких не видел! Командир, не знаешь, что это?
Я знал… Еще как знал, только вот сказать ничего не мог. Заклинило напрочь! Только и получалось, что вхолостую открывать рот и хлопать глазами. А все потому, что в вечернем небе над озером, двигаясь в сторону северо-запада, проплывала самая обычная, невзрачненькая такая, летающая тарелка…
Глава 21
— Как это — трагически погиб? Это точно?
Я сидел, слушая Гусева, совершенно не представляя, как такое вообще могло произойти.
— Позавчера шифрограмма была. Трагически погиб при испытаниях нового
