Российская школа исследования психики стала лидирующей в конце XIX – начале XX века именно благодаря экспериментальным исследованиям психических реакций животных. Знаменитые опыты И. П. Павлова на собаках позволили обосновать теорию условных и безусловных рефлексов, выявить различие первой и второй сигнальных систем. И они же стали основанием «механического» подхода к изучению психики, который был свойствен бихевиоризму и продолжал линию Декарта в философском осмыслении поведения животных.
В работах бихевиористов поведение животных изучалось через фиксирование реакций, полученных в ответ на определённые стимулы. В отличие от Павлова, бихевиористы оставляли животным минимум свободы, достаточный для выбора из нескольких вариантов активных действий. Философия поведения как животных, так и человека выходила к учению английского мыслителя Иеремии Бентама, согласно которому в процессе выработки поведения главную роль играют вознаграждение удовольствием за правильное поведение и наказание страданием за ошибки и заблуждения. Бихевиористы в своих экспериментах использовали приятные стимулы (порции пищи и т. д.) в виде вознаграждения и положительного подкрепления правильного поведения и отрицательные (удар током и т. д.) как наказание и отрицательное подкрепление неправильных действий. Результаты бихевиористских исследований были обобщены Б. Ф. Скиннером в книге «Поведение организмов».
Теория и методология бихевиоризма сыграла значительную роль в выявлении типичных реакций животных на различные воздействия, идущие из внешнего мира. Она позволила преодолеть антропоморфные взгляды на животных, которые возникли в виде приписывания им человеческих качеств при описательных способах исследования. Однако как методы, так и теоретические выводы бихевиористов вытекали из механистического подхода к психике и не были в состоянии объяснить сложность психических процессов, возникающих в естественных условиях, а не в специально подготовленных условиях эксперимента. Попытки применить методы экспериментальной дрессировки животных к обучению школьников, несмотря на некоторые достигнутые успехи, вызывали негодование сторонников гуманистической педагогики. В 60-е годы исследования бихевиористской школы подверглись разносторонней критике, а методология этой школы постепенно исчерпала себя и стала всё реже использоваться в психологической науке и в изучении поведения животных.
Альтернативой бихевиоризму уже в годы его доминирования в психологической науке стала гештальтпсихология. Возникнув в Германии, гештальтпсихология после прихода к власти нацистов стала развиваться в США, куда эмигрировали её виднейшие представители. В центре внимания гештальтистов оказалось экспериментальное исследование творческих процессов и сравнение творческой стороны принятия решений животными и человеком в различных ситуациях. Разумеется, представление о наличие некоторых зачатков творческих способностей у животных вызывало насмешливую критику бихевиористов, которые интегрировали это представление как явный антропоморфизм (как приписывание животным качеств, присущих только человеку). У восточной философии гештальтисты заимствовали понятие озарения, обозначив его термином «инсайт». Под инсайтом они понимали внезапное синтетическое отображение ситуации как системы, несводимой к совокупности элементов, которое обеспечивает способность к принятию обоснованного решения.
Гештальтисты в своих экспериментах ставили животных в различные экспериментальные ситуации, но не с целью выявить их реакции на определённые стимулы, а с целью проследить их возможности к решению сложных практических задач. Излюбленными объектами их экспериментов были не крысы и кролики, а обезьяны, и прежде всего эволюционно наиболее близкие к человеку шимпанзе. В классическом эксперименте основоположника гештальтпсихологии Вольфганга Келера шимпанзе складывает пирамиду из различных ящиков, чтобы добраться к приманке – подвешенному к потолку зрелому банану.
Начиная с 80-х годов XX века в науке о поведении животных, получившей название этологии, были достигнуты новые феноменальные успехи. Использование разнообразных экспериментальных методов, наработанных бихевиористами и гештальтистами в новых сочетаниях и на базе современных технологий позволило выявить такие качества и способности животных, которые раньше считались доступными только человеку и которые выступают как предпосылки формирования интеллектуальной деятельности, сделавшие возможным превращение обезьяны в человека.
Значительные прорывы в изучении «антропоморфных» качеств животных стали возможны потому, что этологи и этопсихологи сконцентрировали внимание на выявлении у животных в естественных и экспериментальных условиях тех процессов и форм деятельности, которые в наиболее развитом виде присущи человеку и опираясь на которые некогда первобытная обезьяна сумела сделать себя первобытным человеком.
Изучению в современной науке подверглась познавательная (когнитивная) деятельность животных, их способности в изготовлении и использовании орудий, обучение и передача «культурных» традиций в животном мире, языки и способы коммуникации, передачи сообщений у различных животных, «интеллектуальные» способности различных видов. И если раньше исследователи постоянно натыкались на пропасть, отделявшую человека от животных, ныне они сумели проложить через эту пропасть мост, а по существу, обнаружить тот самый мост, пройдя по которому древняя обезьяна за миллионы лет обрела качества, свойства и способности человека.
Следует подчеркнуть, что биологическая работа животных по психическому освоению действительности и преобразовательному воздействию на неё является не менее важной предпосылкой самой возможности антропогенеза, чем морфофизиологические особенности обезьян. И чтобы полнее и подробнее отследить путь от обезьяны к человеку, необходимо во всей полноте и с максимальными подробностями отследить человекоподобные качества и способности у самых различных животных.
К таким качествам и способностям, ставшим объектами самого пристального изучения в последние десятилетия, являются:
– орудийная деятельность;
– язык и передача информации;
– биоинтеллект и направленность деятельности;
– соотношение в нём обучения и инстинктивного поведения.
Орудийная деятельность животных весьма разнообразна и имеет не только приспособительный, но и в определённой степени преобразовательный характер. При орудийной деятельности предметы внешней среды выступают в качестве дополнительной вооружённости органов тела, которая не развивалась в самом организме, но требуется животному для совершения текущей биологической работы по удовлетворению определённой потребности.
Орудийную деятельность в науке принято отличать от конструктивной. К конструктивной деятельности относится сооружение главным образом «строительных» конструкций, которое у людей выполняется при помощи различных орудий и приспособлений, а у животных – при помощи их естественных телесных органов, то есть является не орудийной сферой деятельности. При этом конструктивная деятельность животных гораздо сложнее и многограннее орудийной. Муравьи возводят сложнейшие здания муравейников, пчёлы выстраивают правильные восковые шестигранники сот, пауки на основе выделений своих желез плетут ловчие сети паутин, птицы вьют разнообразные гнёзда и т. д.
Ранее в науке все эти системы деятельности считались полностью инстинктивными, заложенными в генетической памяти вида. Это было такое же простое и маловразумительное объяснение, как в синтетической теории эволюции мутационное объяснение происхождения видов: животные такие, потому что они такими родились, а естественный отбор уничтожил всех «не таких». Ныне, к счастью, в ходе труднейших опытов и наблюдений учёные убедились, что от рождения животным даётся только тело, биотехнологическое устройство с определённой, генетически заданной нормой реакций, побуждений, потребностей, определяющих инстинктивную сторону поведения. Но любая деятельность осуществляется и при участии другой стороны – приобретённого опыта, условных рефлексов, обучения, усвоения уроков, полученных в этой деятельности.
Даже насекомые, которые долго считались своего рода биологическими автоматами по модели Декарта, в действительности оказались существами с весьма гибким и достаточно свободным поведением, несмотря на мизерность нейронной структуры мозга и наличия нескольких центров управления телом. Чтобы построить такое чудо насекомовской архитектуры, как муравейник, с множеством подземных ходов, надстройками из разнообразных материалов, без главного архитектора, проектного института, армии чертёжников и расчётчиков, одного инстинкта, конечно же, недостаточно. Эти многомиллионные города, состоящие из единого здания, строятся благодаря наличию высокого уровня биосоциальной мобилизации, разнообразной коммуникации, научения, совместной деятельности, проникнутой взаимопомощью, стремлению к порядку и возможностью оптимального выбора. Многое из того, что ранее принималось за инстинкты, представляет собой стереотипы, усвоенные в предшествующей деятельности.
