Кроме того, они знают по опыту, что вождь проспит недолго, и прежде всего будет нуждаться в их услугах, как он им заявил.
Полуденный зной клонит и их ко сну, но они стойко противятся искушению прилечь тут же на траве и закрыть глаза; минутная слабость могла бы им дорого стоить, потому что вождь шутить не любит и не простил бы им подобного баловства.
Белые пленные шепотом передают друг другу свои впечатления, чувства и опасения за будущее. Они страдают не только от всего уже испытанного ими и от ран, но и при мысли о том, что того и гляди их предадут самой мучительной смерти.
Более всего они опасаются пыток, которым, как они слышали, индейцы любят перед смертью подвергать пленников.
— Хорошо бы, — говорит Снивели, — если бы злодеи сразу убили нас, но они, вероятно, не это задумали. Если бы они этого хотели, то не стали бы возиться с нами и тащить нас сюда, а покончили бы с нами на том месте, где напали на нас… Впрочем, кто их знает, быть может, они и совсем не тронут нас, а только будут держать в плену и заставят работать на них. Бывает иногда и так. Дай Бог! Тогда у нас все-таки останется надежда когда-нибудь спастись бегством. На что им, в сущности, наша смерть?
— Им не смерть наша нужна, — произнес лежавший рядом с Снивели бывший плантатор и приятель Блэкаддера, — а наши скальпы. Разве вы не знаете, что индейцы больше всего дорожат скальпами, в особенности молодые, которым хочется отличиться. Ведь с каждым лишним скальпом растет слава доблестного воина. Нет, они никогда не откажутся воспользоваться этими трофеями ради каких-нибудь других интересов.
— Увы, это верно! — со вздохом подтвердил третий.
— Однако я слышал, — снова заговорил Снивели, — что скальпы считаются у них почетными трофеями только тогда, когда сняты во время битвы с живых или мертвых врагов, но раз они берут кого-нибудь в плен, то никогда не снимают с него скальпа. Мы же взяты в плен, поэтому едва ли они намерены лишить нас наших головных украшений.
— Ну, я не думаю, чтобы эти негодяи были способны на такие тонкие различия, — заметил плантатор. — Да вы только посмотрите на них: две трети из них мертвецки пьяны и им каждую минуту может прийти в голову позабавиться снятием с нас скальпов. Я дрожу каждый раз, когда кто-нибудь из этих зверей смотрит в нашу сторону.
— Успокойтесь, — сказал Снивели, — вождь запретил им приближаться к нам. Я слышал это собственными ушами и уверен, что никто, как бы он ни был пьян, не осмелится ослушаться вождя. Наконец, и караульный не допустит никого из них к нам. Нет, пока еще мы в полной безопасности, а вот проснется вождь, тогда неизвестно, что будет.
Один Снивели не терял бодрости и надеялся на благоприятный исход, но все его товарищи предавались самым мрачным опасениям, и готовы были умереть от одного страха.
Что же касается пленниц, то они до такой степени были удручены постигшим их несчастьем и боязнью за будущее, сулившее им нечто хуже смерти — бесчестье, что даже и говорить не могли. У одной из них был убит муж, скальп которого она могла видеть на одном из копий, другая потеряла брата — его скальп был третьим из тех, о которых мы говорили. Остальные пленницы хотя еще и не потеряли никого, но дрожали за участь своих детей и за свою собственную.
Поэтому все они, говорим мы, сидели, молча вздрагивая при каждом взгляде, бросаемом в их сторону индейцами.
Вабога и его товарищ, сидя около палатки вождя, тоже, подобно пленникам, вели довольно оживленную беседу, стараясь говорить как можно тише.
— Как ты думаешь, — говорит Вабога, — кому достанется та красивая девушка, которая сидит в стороне от своих подруг?.. Я прозвал ее про себя Белой Лилией… Лакомый кусочек, честное слово! Всю дорогу я ею любовался.
— Кому же, как не вождю, — отвечает его собеседник.
— Да, это верно. Мне кажется, вождь ради нее, собственно, и начал все дело. Я это заметил по некоторым его словам.
— Что ж, и не мудрено: он мог раньше видеть эту бледнолицую красавицу и прельститься ею. Вот он и выследил ее, налетел по своему обыкновению орлом и забрал в плен. Теперь она уж от него не отвертится.
— Да, уж он своего не упустит… А если бы ты видел, как он весь затрясся, когда увидел ее, хоть он и умеет скрывать, что в нем кипит, но все-таки…
— Ну, это дело его, — перебил хейен. — Он вождь, и его дела нам не приходится разбирать… Видно, что ты, Вабога, много вертелся среди бледнолицых и выучился у них всех судить… А, по-нашему, кто выше нас, того нам не следует судить.
— Да я только так говорю, чтобы провести время, — оправдывался хоктав. — Я ведь тоже всю ночь не спал и готов задремать, поэтому и пустил в ход язык: это самое лучшее средство, чтобы отогнать сон.
— Я тоже не спал, но все-таки умею держать язык за зубами, — сказал хейев.
— Ну, а я этого не могу. Я должен болтать всякий вздор, чтобы не заснуть, потому что привык спать, хоть немного, но каждую ночь.
— И этому ты научился у бледнолицых: они тоже спят каждую ночь. Да, ты совсем перестал походить на индейца, Вабога. Тебе только теперь и осталось вымазать рожу белой краской, чтобы окончательно перестать быть краснокожим. Одежду и язык ты давно уже переменил.
— Да ведь это я сделал для вашей же пользы. Разве иначе я мог бы обставлять бледнолицых?
— Это верно. Но, по-моему, лучше действовать напрямик, чем так…
Неизвестно, что еще хотел сказать хейев, но в это время вдруг произошло нечто совершенно неожиданное, заставившее его замолчать. Один из пьяных с громкими криками подбежал к шатру и выразил желание видеть вождя, чтобы потребовать у него бледнолицую красавицу, которая сидит в стороне одна.
Телохранители вождя бросились урезонивать пьяницу, но это
