Судачат ли морячки да солдаты императора Торвента Мудрого о том, что десять лет назад Рем Двувратный обратился Ремом Безвратным, ибо обе его гавани обмелели от тысяч трупов, закованных в тяжелые доспехи?
Разумно ли вспоминать сейчас, что его отец, Шаль-Кевр, нашел свою смерть от руки Гамелинов?
Что его брат, Глорамт Смелый, пал от руки Герфегеста – плененный и безоружный?
«Нет. Нет, – вздохнул, сжимая кулаки, Тай-Кевр, – ибо сейчас Гамелины сильны как никогда.»
2
Это было вчера – гавань, расплав закатного золота, опасные, несвоевременные мысли – резвые и прямые, как клинок.
Сегодня были угрюмые камни Судного Плаца под ногами и безмолвные изваяния великих воинов, долженствующие символизировать неподкупность и беспощадность суда. Толпа зевак, студнем колышущаяся за спинами оцепления, отчаяние обреченных на смерть.
– Хозяин, ты должен… – над ухом Тай-Кевра прошелестел шепот распорядителя. – Да, – кивнул Тай-Кевр. – Пора вершить правосудие.
Пятеро – четверо мужчин и одна женщина – ожидали своей участи.
Их руки были скручены за спиной воловьими жилами, проваренными в шипучей соли, их шеи – прикованы к медным столбам. Палач лениво ковырял в разинутой пасти серебряной зубочисткой. Палачам хорошо платили. Зубочистка могла бы быть и золотой.
Неплохой улов случился вчера у морской стражи вотчины Пелнов. Под хрустящими креветками и осклизлыми морскими грибами в одной из лодок сыскалось кое-что интересное. Дым-глина – это как обычно. За добычу, укрывательство и продажу этого ядреного дурмана секут плетьми, рвут ноздри и благословляют рудниками. Там можно жить (не долго), оттуда можно сбежать (не часто).
Но кроме дым-глины душегубского вида контрабандисты привезли с собой женщину. Мертвую женщину.
Это была чересчур весомая улика.
«Где тело – там убийство», – гласит Кодекс Правосудия.
«Убийца подлежит смерти. Двое убийц подлежат двум смертям через трехступенчатый излом. Четверо убийц подлежат четырем смертям через пятиступенчатый излом», – уточняет Кодекс Правосудия.
Но было и нечто худшее, чем труп.
Тай-Кевр переспрашивал лекаря трижды. Женщина была бездыханна? Да. Хладная сталь не туманилась ее неслышным дыханием? Нет. Сердце молчало? Да.
Тай-Кевр снова посмотрел на женщину. Узкое большеротое лицо, обрамленное змеистыми прядями – черными, как земля. Твердый, какой-то мужской подбородок, сильная шея хищницы. Чистая, ухоженная кожа. Грудь преуспевающей содержанки, плоский, сильный живот. Ноги, совершенство которых можно оценить даже сквозь кружево хвороста, наваленного до самых бедер. Аккуратный треугольник курчавых волос над непознанной мглой жемчужницы. Выходит, благородная?
Что бы там ни было вчера, сегодня и сейчас женщина была жива.
Жива, как и четверо ее мнимых убийц, в один голос утверждавших, что подобрали тело в Поясе Усопших.
Тем хуже для них и для нее.
Потому что есть лишь одно преступление, которое всезнающий Кодекс Правосудия Пелнов считает преступлением тяжелее убийства – это Изменение и Обращение. Изменение естества вещей и Обращение порядка вспять, к хаосу.
Мертвому не обратиться живым. Так было, так есть и так будет. Тех, кому это не очевидно, а в особенности тех, кому нравится делать мертвое живым – ждет смерть. Через испепеление.
– Повелеваю…
С первыми звуками его голоса время остановилось. Толпа любознательно онемела. Яблоко в руках худощавого судовладельца в щегольском желтом плаще, расшитом стразами, осталось ненадкушенным. Помощники палача напряглись, изготовившись окунуть пять факелов в чадное пламя запальной чаши.
– …Именем Синевы Алустрала привести к смерти через испепеление…
Факела дрогнули, но не посмели опередить слова главы Дома Пелнов.
– …Четырех преступников мужеского рода…
Тай-Кевр замолчал, ибо его холодные глаза невольно встретились с цепким взором женщины. В нем не было ни мольбы, ни раскаяния.
Всеобщее замешательство. Мужиков, ясное дело, сейчас поджарят. А что с женщиной? Как же Обратившаяся? Может, колесуют для разнообразия?
– …Преступницу женского рода направить на дальнейшее дознание. Приговору – быть!
Тай-Кевр замолчал и перевел требовательный взгляд на распорядителя. Недоумение в глазах последнего незамедлительно сменилось преданностью и служебным рвением.
Распорядитель махнул рукой.
Палач вытер зубочистку о край рукава и заткнул ее в пышный пук волос, венчавший его макушку. Он выбросил на пальцах четверку, потом кивнул пятому прислужнику и сделал отгребающий жест ладонью – отваливай, мол, ты тут лишний. Четыре факела окунулись в запальную чашу, пятый полетел в хворост незажженным.
Судовладелец в сердцах швырнул яблоко себе под ноги. В кои то веки могли сжечь суку, да пожалели…
3
Истошный вопль самого живучего из обреченных, слышный даже в опочивальне, наконец затих.
Тай-Кевр вытер губы тыльной стороной ладони и отставил в сторону изящный сосуд с тягучим хмельным вином.
«Надо будет заказать обычный кубок, без всех этих художеств. Гамелинами от него так и прет», – подумал Тай-Кевр, недовольно рассматривая сосуд. Его гнутый носик чересчур походил на лебединую шею. Тай-Кевр ненавидел лебедей так же сильно, как и Гамелинов. Даром, что ли, лебеди кичатся своей дурьей красой на гербе этих зазнавшихся выблядков?!
Его полуодетая гостья молча взяла сосуд и, присосавшись к крамольному носику, осушила его до дна. Да, хорошими манерами ведьма не блистала.
Пока что он не услышал от нее ни одного слова. Немая? Но так, пожалуй, даже лучше. Женская болтливость утомительна, как зима.
Тай-Кевр знал, что будет дальше. Он отхлебнет еще вина и деловито поцелует ее набухший сосок. Она ответит ему поддельным вздохом вчерашней девственницы. Своими крепкими пальцами он прикоснется к ее ладным ягодицам и его ладони почувствуют призывную дрожь ее тела. Он будет нежен или жесток – какая разница? Он изопьет ее всю и отшвырнет прочь. Дескать, больше не желаем.
А потом, когда дознание окончится, будет огонь и ликование толпы, едва ли она успеет разбежаться за то время, что он, Тай-Кевр, отдаст испытанию Измененного, колдовского лона женщины. Справедливость восторжествует и судовладелец в желтом плаще сможет с чистой совестью сожрать свое яблоко.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
