Читаем без скачивания Королёв - Максим Чертанов

К. и других людей привезли сюда, чтобы работать.

У нас на Марсе работает только тот, кому хочется этого; хочется за редким исключением всем, потому что без работы очень скучно. Сказанное не означает, что мы ежесекундно пребываем в идеалистически-щенячьем восторге от своей работы: порой после сочинения какой-нибудь нудной лекции или балансового отчета чувствуешь себя так, словно всю ночь под дулом автомата вагоны разгружал, и тихо ненавидишь всех вокруг, но ведь это естественно.[20]

И я до сих пор наивно полагал, что на Земле все устроено точно так же, ведь я видел Инженеров и видел Вертухаев, видел людей в кабинетах, видел следователей и судей, и всем им работа их в общем и целом нравилась. (Теперь я понимаю, что были, наверное, и другие, но с ними я просто не сталкивался.)

Здесь же я увидел вот что: людей лишали той работы, которой они занимались прежде и которая у них хорошо получалась, и привозили в лагерь, чтоб они делали другую работу, которая была им ненавистна и к которой они были совершенно не пригодны. Вероятно, в этом был какой-то глубокий смысл, мне недоступный.

В первый вечер обитатели палатки говорили промеж собой, что работа является наказанием, карой для преступников. Этого я понять не мог, как ни бился.

Я понял это потом, когда увидел все воочию и узнал, что такое Гнус.[21]

Работа преступников состояла в том, чтобы добывать ценное и очень красивое вещество — золото. (Не нужно думать, что марсианину это непонятно: золото как таковое у нас не встречается и материальные деньги не в ходу, но мы прекрасно знаем, что такое торговля, финансы и кредит.) Золото пряталось от людей в ручьях или под землей, а люди должны были извлекать его оттуда. Золото было загрязнено другими веществами, менее благородными, и люди перетаскивали его в больших тачках, чтобы потом уже другие люди очистили его и поставили на службу человечеству. Таким образом, задача заключалась в том, чтобы добыть как можно больше золота, и решение ее на первый взгляд казалось очень логичным и простым: чем сильнее, здоровее и радостнее будут люди, добывающие золото, тем больше золота получит человечество.

(…Почему воздух, которым дышал лагерь, был так густ, слеп и черен, что за черная метель с гудением вилась, окутывая все кругом?)

Однако земляне почему-то решали эту задачу по-другому. Тех, кто добывал золото, морили голодом, избивали и не позволяли им отдыхать. От этого они слабели, падали духом и не могли добывать много золота. За это их либо убивали выстрелом, либо они сами делались совсем слабыми и умирали. На их место привозили других, но и с другими повторялась та же ужасная ошибка: делалось все, чтоб они побыстрее стали как можно слабей и несчастней, побыстрее умерли и таким образом добыли золота как можно меньше. Ошибка, конечно же, ошибка — разве кто-то в здравом уме может допустить, что такая расточительность была намеренной?

(…Такая черная, что человек не мог разглядеть не только другого человека, стоявшего в двух шагах от него, но и своих собственных рук?)

Сперва я очень надеялся, что К. и другие умные люди, привезенные в лагерь, легко разберутся в сути происходящего и укажут руководству на эту ошибку и их с благодарностями вернут домой, к той работе, которая им больше по душе. Но ничего подобного не произошло в первый рабочий день, а во второй уже не могло произойти, ибо к вечеру дня первого К., как и другие новички, уже не был человеком: это был окровавленный, воющий кусок мяса, и тогда я понял, что за черная метель опустилась на лагерь, понял, что все разглагольствования о золоте предназначались исключительно для отвода глаз, понял истинную цель, с какой преступников привозили сюда.

Люди должны были служить кормом для Гнуса. По-видимому, Гнус и был в действительности господствующей расой на Земле, тайно правящей расой, с которой такие люди, как судья У., ощущали свое глубокое внутреннее родство и, видя в ней свой идеал, посвящали всю жизнь тому, чтоб угождать Гнусу и возносить ему жертвы.

Самое ужасное, что против бездушного и безмозглого Гнуса я абсолютно ничего сделать не мог, и Гнус продолжал непрерывно пожирать К. и других людей, которые не могли даже на секунду освободить свои руки и прогнать Гнуса, ибо руки их были прикованы к тачкам: прикованы не цепями, но — автоматами Вертухаев и дубинками Бригадиров.

Ибо Бригадиры и их помощники-Урки, вроде бы являясь такими же несчастными преступниками, как, например, К., - ведь и их так же, как К., насильно оторвали от работы, которой они занимались на воле (суть работы Урок была мне не очень понятна, но, без сомнения, это была хорошая работа, так как они с радостной гордостью вспоминали о ней и о доходах, которые она им приносила), — почему-то не сопереживали своим более слабым товарищам по несчастью и не пытались помочь им, а, напротив, ненавидели и мучили их так, как не всякий Вертухай их мучил и как может мучить только Гнус.

Голод и Гнус сжирали не только тела людей, но и их души: человек, ежесекундно дышащий невыносимой болью, давящийся ею, уже не может думать ни о чем, кроме нее; когда Вселенная сжимается до размеров заплесневелой хлебной корки и окрашивается в цвета Гнуса — в такой Вселенной нет и никогда не будет ни Марса, ни Солнца, ни крылатых кораблей.

Когда я в отчете сообщил об этом своему руководству, руководство попросило меня вернуться домой: ведь для К. все было кончено.[22]

Но я умолял позволить мне остаться: да, я ничего больше не мог сделать для К., но там, в Москве, женщины не оставляли попыток спасти его, и, быть может, у них еще могло получиться то, в чем я потерпел неудачу, и, быть может, я еще пригожусь им…

Пожираемые заживо, беспомощные, распятые на тачках преступники не пытались сопротивляться. Но что-то в них — хотя бы иногда — еще дышало…

— Ты, гнида, — сказал Бригадир, — живо подымайся…

Бригадир — тот самый, высокий, с широкими плечами, — стоял, расставив ноги, над преступником, опрокинувшим тачку. Преступник был очень стар и очень слаб, на его костях почти не осталось плоти, которую мог бы пожирать Гнус; удивительно, как он еще был в состоянии толкать тяжелую тачку.

Вертухай стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой, и курил. (Все Вертухаи и Бригадиры беспрерывно курили, потому что дым позволял хоть немного отогнать Гнуса, который в своей неразборчивости был, в общем-то, не прочь и их сожрать, и я со злорадством, этой последней утехою бессильных, подумал, что судья У. заблуждается, полагая, что Гнус оценит его верную службу и вознаградит: для Гнуса все люди есть пища, и тех, кто ему служит, он также пожрет в свой черед.) Вертухай не вмешивался: он знал, что Бригадир справится и без него.

— Вставай, — повторил Бригадир и ударил старого преступника ногой.

Тот делал конвульсивные движения, пытаясь приподняться, но не мог: когда он выпустил тачку из рук, она всей своей массой навалилась на него. Навряд ли Бригадир этого не заметил. Но он и не подумал помочь старику выбраться из-под тачки, хотя это было бы единственно разумным, если он хотел, чтобы старик встал и возобновил работу. Вместо этого он сделал странное: расстегнул ниже пояса свою одежду, и в лицо старику ударила горячая струя. Не знаю, что в этом было смешного, но Бригадир засмеялся. Он продолжал смеяться, глядя, как корчится старик и как К. бросив свою тачку, неверными, заплетающимися, как у пьяного, шагами идет к нему.

При виде приближающегося К. я всеми листиками и тычинками затрясся от ужаса: то, что ни в коем случае не следовало вступать в конфликт с Бригадиром, было понятно и марсианину; да, наверное, я смогу сейчас остановить руку Бригадира; да, наверное, я после этого еще не погибну и у меня останутся силы на последнее вмешательство; но ведь такое, как сейчас, будет повторяться каждый день, каждый день! — и я был вынужден просто смотреть, как смотрел с улыбкою Вертухай и смотрели, не пытаясь ничего сделать, еще десятки людей.

К. подошел; он стоял набычась, глаза его опасно потемнели, и мне вспомнилось, как он спорил со своим директором К-вым. Но тогда он не был преступником, он был свободен, и тело его было здоровым и сильным; а теперь…

Бригадир глядел на К., но К. не глядел на Бригадира; он наклонился над стариком и стал приподнимать тачку, помогая старику выбраться из-под нее. От этого усилия кожа на его ладони лопнула, и из-под нее брызнула кровь и стала сочиться прозрачная жидкость, но на такие пустяки здесь давно никто не обращал внимания. И тут я заметил, что еще один человек исподтишка наблюдает за ними всеми: круглолицый Урка, сосед К. по нарам.

Бригадир сощурился.

— Тебе что, — сказал он, обращаясь к К., — больше всех надо?

К. — измученный, с чудовищно опухшим, черным, покрытым коростой, отупелым лицом, сам едва державшийся на ногах — не произнес в ответ ничего благородного и героического; теперь. когда старик кое-как поднялся, К., по-моему, хотел поскорей убраться отсюда. Но это не входило в планы Бригадира.