Он старался не отпустить поручень, в который вцепился мертвой хваткой, понимая, что тогда они оба пойдут ко дну, — но еще одной руки отчаянно не хватало.
Нетерпеливо оставив ее губы, Ник добрался до нежного теплого местечка за ухом и стал целовать там — там она любила, это он уже знал.
— Бен... может увидеть... — пробормотала она, не делая, впрочем, попытки отстраниться.
— Наплевать... — (В самом деле, это же его дом и его жена!) — И он не увидит — мы за бортиком.
— Давай немножко поплаваем и пойдем в спальню.
— Давай... — (шепотом, между поцелуями.)
— Тогда пусти меня...
— Не могу... Отпусти ты первая.
— Не могу...
Потом им удалось расцепиться и они поплавали — совсем недолго, то и дело сталкиваясь, словно притягиваемые друг к другу магнитом, делали вид, что это случайно, — и снова оказывались вместе.
— Слушай, может, хватит уже? — спросил Ник во время одного из таких столкновений. — Ну, плавать?..
— Наверное, хватит...
— Тогда вылезай и иди к себе... я тебе позвоню минут через пятнадцать.
Слава богу, Нэнси не стала спрашивать: «Почему?» — ему не хотелось ничего объяснять про обычную полуденную процедуру, включающую катетер. И не хотелось, чтобы она видела, как Бен вытаскивает его из бассейна и усаживает на коляску — пусть с помощью специального подъемника, но все равно...
Неважно, неважно, неважно, почему она согласилась выйти за него замуж! Неважно — и все! Ведь не по деловым же соображениям она пришла к нему ночью — сама пришла! — и лежала рядом, и обнимала его, и тянулась к нему! И сейчас — тоже... Значит, есть еще что-то — пусть немного, но есть...
Бен словно нарочно тянул время — двигался еле-еле, то и дело отвлекался на болтовню, а потом вдруг заявил:
— Может, стоит тебе сегодня дополнительный массажик сделать?
Ответную тираду Ника едва ли можно было повторить в приличном обществе.
— Ну, слава богу! — ухмыльнулся Бен. — А то ты второй день такой тихонький да благостный — прямо не узнать!
— Уж такой я обычно монстр! — буркнул Ник. Ругаться ему не хотелось, но оставлять подобные реплики без внимания тоже нельзя было.
Бен не ответил, продолжая ухмыляться, и, лишь уложив Ника в постель, поинтересовался:
— Мне через пару часов прийти — или ты сам позвонишь?
— Позвоню.
Нэнси прибежала, едва он позвал, — в халате, с распушившимися, тщательно высушенными феном волосами — так и хотелось запустить в них руку. Уже не стесняясь, забралась с ногами на кровать и уселась, весело глядя на него сверху.
И ему тоже стало весело и как-то очень легко на душе — не осталось ни малейшего ощущения неловкости. Даже коляска, стоявшая в углу, уже не казалась уродливым монстром — ну стоит и стоит себе — и не было неприятно, что Нэнси может увидеть ее...
— Ну что? — спросила она, наклонив набок голову.
— А вот что! — Одним рывком он повалил ее на кровать, развернув спиной к себе, и прижался, нашаривая впереди пуговицы. Она забилась, пытаясь повернуться к нему, и Ник притиснул ее сильнее, зарывшись лицом в волосы на затылке.
— Лежи так... я сам хочу...
Приподнял ее, стаскивая с плеч халат и нетерпеливо целуя освободившиеся места, — и только потом развернул к себе. Его рукам, способным без труда поднять двести фунтов, она показалась маленькой и легкой, как кукла.
— Ну что? — спросил теперь уже он, глядя в оказавшиеся совсем близко веселые светло-карие глаза, почувствовал легкий запах мяты — и рассмеялся, внезапно вспомнив дурацкую мятную конфетку, которую съел в то утро, когда впервые ждал Нэнси в своем доме.
— Ты очень красивый, — неожиданно сказала она. — А когда улыбаешься — особенно. — Осторожно провела пальцами по его брови, скользнула по щеке.
— Я знаю... — Получилось нахально и самонадеянно, хотя Ник и правда это знал. Когда-то у него не было отбоя от девушек и привлекательная внешность помогла ему раздвинуть немало ножек. — Мама часто смеялась и говорила, что по каталогу самого красивого выбирала, — объяснил он усмехнувшись.
Он понимал, что, наверное, нужно сказать ей тоже что-то в этом роде, какой-то комплимент, — но слова прозвучали бы неискренне. Нэнси не была красивой, не была некрасивой — и эти, и любые другие определения казались тут неуместными. Она была — его, вот и все.
Поэтому вместо слов Ник нагнулся к ней и принялся целовать ее, не приникая к ее губам всерьез, а лишь очерчивая их контур нежными прикосновениями.
Только очертить этот контур было трудно, потому что губы эти то приоткрывались, заманивая и соблазняя, то пытались ответить на его поцелуи. Руки Нэнси легли ему на плечи, скользнули по спине и ушли ниже... словно на другую сторону луны, туда, где он больше не мог их чувствовать.
«Другая сторона луны...» Короткий укол боли — и Ник заставил себя отбросить эту ненужную мучительную мысль. И прижался наконец к ее рту, подчинившись отчаянному, неистовому — непонятному и бесплодному желанию вобрать Нэнси в себя — всю, целиком.
Едва ощутимая дрожь прошла по ее телу — но он услышал. Услышал — и отозвался легким касанием пальцев, словно невзначай пробежавших по ее груди и животу, скользнул языком ей в ухо, обласкав нежную раковину.
Нэнси напряглась, дыхание ее стало чаще.
Руки Ника перестали быть нежными и осторожными — они мяли, ласкали, сжимали и теребили шелковистую кожу, безошибочно находя те, запомнившиеся с ночи, места, прикосновения к которым заставляли ее вздрагивать и судорожно втягивать в себя воздух.
Не хватало дыхания, и казалось, что он сейчас вместе с Нэнси переживает те остро-сладостные ощущения, которые охватили ее тело, — и теплую волну, прокатившуюся по бедрам, и жар, и неподвластные ее воле короткие толчки внутри, словно там, пытаясь вырваться наружу, билось что-то живое.
— Давай! — Губы его впились в заветное местечко за ухом. — Давай! — Он рывком повернул к себе ее лицо, чтобы видеть.
Судорога, пробежавшая по телу Нэнси, была только началом. В следующую секунду оно взметнулось вверх, напряженное, выгнутое. Лицо с зажмуренными глазами и распахнутым в беззвучном крике ртом запрокинулось.
Бедра ее конвульсивно дернулись, сжались, из горла вырвался хриплый стон — и она рухнула рядом, все еще вздрагивая и тяжело дыша.
Но этого было мало... мало...
Ник не мог сдвинуться вниз — поэтому, подхватив под мышки, толкнул вверх саму Нэнси. Вжался лицом ей в грудь, жадно втянув в себя сосок, прикусил — и она снова застонала. Руки ее, вынырнув из Зазеркалья, вновь оказались у него на плечах и нетерпеливо забегали по ним.
