и стала трепать собаку за ушами. Собака вывалила язык и захакала. Нос у нее действительно был с горбинкой.
– А вот и хозяин…
Немолодой сухопарый хозяин очень напоминал давешнего спортсмена-любителя. Только тот был в штормовке и бритый, а этот – в штормовке и с бородкой.
– Естественный антагонизм, – прокомментировал Вася, – особенно драматичен, если возникает между сходными особями или группами, различающимися по минимальному числу признаков. Сечешь?
– Ага, – механически согласилась Розка.
– Не нравится мне, Розалия, – сообщил Вася, – вот этот твой либеральный оппортунизм. Вот это твое соглашательство. Точнее надо быть. Определенней.
– Лесси, – подал голос хозяин. – Лесси.
– Мало воображения у людей, – вздохнул Вася.
Собака, игриво, боком отскочив от Розки, бросилась к хозяину.
– Это он ревнует, – пояснил Вася Розке. – Между хозяином и собакой обычно устанавливаются интимные, особо прочные отношения. Это называется «импринтинг».
– Аг… – Розка прикусила губу.
Вася тем временем дружелюбно махал рукой собачнику. Вася был хамелеон.
Он ухитрялся сразу понравиться собеседнику. Тогда почему он так гнусно ведет себя с ней, Розкой? Потому что не хочет понравиться? Или, подумала она с ужасом, потому что ей, Розке, это в глубине души приятно?
– Хорошая у вас собачка. – Вася оценивающе окинул взглядом колли, которая так виляла хвостом, что контур его размылся. – Шестьдесят пять в холке? Шестьдесят восемь?
– Они поменяли стандарты, – обиженно сказал собачник. – И влепили нам хорька. Вы ведь подумайте, – обратился он к Розке как к сочувствующей. – С войны ведь выводили русскую версию колли, сухую, высокую, крупный костяк, мощный щипец, хорошая рабочая собака, и на` тебе… минус десять сантиметров, и переводят из служебных в декоративные. Здрасьте пожалуйста!
– Плакал наш план вязки?
– А то! Привез секретарь секции из Польши эту карлицу, и пошло-поехало! А ведь к нам раньше очередь была!
– У нас разве можно мелких держать? – прицокнул Вася. – С мелкими и выйти-то страшно. Вы вот как, без эксцессов гуляете?
– Она, вообще-то, – смущенно сказал собачник, – ласковая у меня. Ко всем идет. А лает только на бегунов этих. Рефлекс у нее… бежит, догоняет и делает вид, что за пятки хватает. Уроды, видят же, собака играет просто. Зачем так орать? Милицию позову, милицию позову! Правила выгула нарушаете, с собаками нельзя, вон табличка висит! А где гулять? Со двора гоняют, на улице тоже…
– А! – сказал Вася. – Это все от комплексов. С собакой не умеет обращаться, пугается, а когда человек пугается, он выделяет такой особый запах…
– Естественно, – согласился собачник.
– Не боялся бы, ничего бы и не было. Верно, Лесси?
Собака кивнула.
– Лишь бы не бандиты, – обеспокоенно продолжал Вася. – Склоны близко, там всякая шваль ошивается.
– Ну… – собачник вздохнул, – я, вообще-то, милицейский свисток с собой ношу. На всякий случай. От нее, если честно, какая защита? ЗКС она сдала, на задержание шла лучше всех, так и висела на ватнике. А в реальных условиях не работает. Не хочет. Пару дней назад, – он наклонился и потрепал собаку по холке, – за бегуном увязалась, что он ей сделал, не знаю… как взвоет, как подбежит ко мне! Хвост поджат, сама дрожит…
– Вот сука, – сказал Вася, имея в виду не собаку.
– Ну… Я осмотрел ее, вроде все в порядке. Только напугалась очень. А этот дальше бежит… – Собачник понизил голос. – Мне и самому стало страшно. Будто с ним еще кто-то или просто тень такая… нет, правда странно.
– А подробней? – заинтересовался Вася.
– Он так быстро бежал… и сразу через кусты перемахнул – вон те… ну, как бег с препятствиями… И исчез. Не надо, пожалуй, нам тут гулять. А так хорошо было – машин нет, детей тоже. А этот… бежит и кричит, бежит и кричит! Ноги, слышь, жжет… Хотя она даже не зацепила его, я уж знаю.
– Пьяный? – предположил Вася.
– Пьяные так не бегают, – неуверенно возразил хозяин. – Может, сумасшедший?
– Может, – равнодушно пожал плечами Вася, словно вдруг потеряв интерес к странным поступкам бегущего человека. – Ладно, Розалия, пошли. Темно уже. И вам всего хорошего. А только вы и правда лучше не ходили бы сюда. Этот, покусанный, сказал, жалобу пишет.
– Житья от них нет, – сказал расстроенный собачник, взял Лесси на поводок и пошел к дырке в заборе.
– Ну вот, – сказал Вася Розке, – пошли и мы. Тебя, должно быть, мама-папа ждут.
– Я уже взрослая, – обиделась Розка.
– Ну да, ну да… Ты, Розалия, вот что: если что заметишь… странное… сразу звони Петрищенко. Или лучше мне. В общежитие пароходства звони, на вахту, я тебе телефон дам, позовут.
– В каком смысле странное? – обмирая, спросила Розка. – Вербовать будут? Иностранные агенты?
– Кому ты, дура, нужна, – грубо сказал Вася. – Я просто… – он помолчал в затруднении, – ну, в общем, если померещится что.
У входа на стадион с колонн отслаивалась розовая штукатурка, ползли по стене отблески неоновых букв, трамвай прозвенел и промчался мимо, обдав их теплым воздухом…
– Вот, возьми. И сразу звони, если что.
Розка сложила бумажку и попыталась запихнуть ее в карман джинсов. Вася сочувственно наблюдал за ее усилиями.
– Если что? – переспросила она.
– Сама поймешь! – Вася махнул рукой и побежал догонять трамвай. Бежал он как-то особенно ловко и успел втиснуться в двери прежде, чем они захлопнулись. Почему это у одних все получается, а у других – наоборот?
* * *
Боже мой, я же Ляльке обещала, что приду в семь, кровь из носу, чтобы она могла пойти на эту свою вечеринку…
– Я позвоню…
– Вот это правильно, Лена Сергеевна, – одобрительно сказал Вася. – Позвоните. Объясните ситуацию.
– Я домой звонить хотела, – беспомощно сказала Петрищенко. За Васиным бесстрастным лицом она прочла скрытое неодобрение. – А потом обязательно Лещинскому. Если он еще на работе…
– Он на работе. Он, Лена Сергеевна, не совсем идиот.
Петрищенко уже прижимала трубку телефона к уху и накручивала номер. Гудок. Еще гудок.
– Не отвечают? – сочувственно спросил Вася, но Петрищенко видела, как у него дергается колено; он отбивал ногой слышимый ему одному ритм.
Осуждает, подумала она, ну не то чтобы осуждает, но как бы считает, что дело важнее. Дело для него – большое, а все остальное – маленькое. И что самое обидное, он по-своему прав.
Она покачала головой и положила трубку на рычаг:
– Мне, Вася, домой надо. Очень.
– Ну, дык, Лена Сергеевна, – сказал Вася, и Петрищенко поморщилась. – К Лещинскому все равно ведь надо. А вы мне дайте ключи, что ли.
– Я… у меня мама лежачая.
– Да знаю я. Я, если что, «скорую» вызову. А если ничего, просто посижу. Что я, с лежачими не сидел? Я вам из дому позвоню, хотите? Через полчаса, идет?
Она торопливо порылась в сумочке и достала из кошелька скомканную трешку:
– Ты машину возьми, Вася. Довженко, восемь, квартира двадцать пять.
– Да знаю я.
Петрищенко поглядела в обтянутую штормовкой спину и потерла переносицу. Вася знал о ней гораздо больше, чем она ему говорила и чем говорила вообще. Это было неприятно, особенно потому, что не соответствовало образу Васи, который сложился у нее в голове, отчего картина мира, и
