Может быть это покажется очень глупым, но для меня согласие его родителей имело громадное значение. Мне так хотелось быть допущенной в его семью, быть с радостью принятой ею.
Тео предупредил меня, что отец его — человек очень строгих правил. «Какой будет ужас, — думала я, — когда Тео сообщит им, что собирается жениться на женщине, которая ему в матери годится!» Конечно, Тео успокаивал меня: «Даже если отец и не разрешит, Эдит, я все равно женюсь на тебе».
Но радость моя померкла бы. На всю жизнь у меня осталось бы чувство, будто я украла сына у родителей. Я-то слишком хорошо знала, что значит жить без отца и без матери!
Да, не очень-то легким был для меня день, когда Тео повез меня к своему отцу — 26 июля 1962 года.
Да и для него не легче.
Я говорила себе: «Если отец откажет, я приму это как знак судьбы. Значит, я больше не достойна счастья».
Мы взяли машину и поехали в Ла Фретт, где жили его родители.
За все время пути мы с Тео не обмолвились ни словом. Он держал мою руку в своей, он улыбался, но он был озабочен.
Наконец мы приехали. В маленькой гостиной находились его мать, отец и две младшие сестры, — Кристи и Кати. Все мне улыбались. Но всем было ужасно неловко.
Кати, однако, сломала лед. Она вдруг вскочила и поставила пластинку твиста. Кристи спросила меня, умею ли я танцевать. Я ответила, что нет. Тогда обе девочки бросились ко мне: «Идемте, мы вас научим».
Я очутилась посреди гостиной, прыгая и гримасничая, как девчонка, в компании этих подростков!
Вдруг я заметила, что Tеo удалился и сад с матерью и отцом. Я подумала: «Ну вот, час пробил». Я вся окаменела, мне хотелось убежать, а пластинка все продолжала выкрикивать «йе-йе». Через окно я видела Тео, который что-то обсуждал с отцом, и мне казалось, что время остановилось.
У них были такие серьезные лица! Я думала, что месье Ламбукас не соглашается. Это было бы так естественно!
Наконец все трое пошли обратно, медленно, опустив головы. Я была уверена, что ничего не вышло, и у меня слезы подступили к глазам.
Когда они вошли в гостиную, месье Ламбукас пристально посмотрел на меня и сказал: «Тео просил моего согласия на ваш брак. Он — сын, уважающий родителей. Но он свободен и достаточно взрослый, чтобы самому отвечать за свои поступки. Меня это не касается. А теперь я хочу, чтобы вы знали: я очень рад принять вас в свою семью».
Я изо всех сил сдерживала слезы. Но когда мать Тео, на восемь месяцев моложе меня, сказала: «Эдит, называйте меня maman[11]» — это было слишком, и я разрыдалась.
Успокоившись, мы весело пообедали.
Но нанимали ли они, чья семейная жизнь была повседневным делом, всю радость, которую испытывала я.
Впервые за мою жизнь я сидела за столом с матерью, отцом, сестрами моего будущего мужа.
И я забыла свои годы. Я опять превратилась в ту девчонку, которая день за днем мечтала о счастье.
И еще я была потрясена той нежностью, с которой отец и мать относились к своему сыну. Раньше я не очень-то верила в существование материнской и отцовской любви.
Когда месье Ламбукас отозвал меня в сторону, чтобы поговорить о карьере Тео, я сразу убедилась в основательности его беспокойства. Он всю жизнь работал ради жены и детей. Он надеялся, что со временем Тео будет управлять его парикмахерской. А Тео выбирает такую рискованную, ненадежную карьеру — карьеру певца! «Но я вовсе не хочу мешать ему попытать счастья. Только вы, вы одна можете ему сказать, есть у него талант или нет», — говорил он мне.
А нежность его матери? У меня ком подступал к горлу при виде ее безграничной нежности; мне, жалкой девчонке, брошенной в двухмесячном возрасте, эта женщина сказала: «Наш дом отныне — ваш дом».
Перед отъездом «mаmаn» сунула мне огромный пакет: абрикосы, персики, собранные в их саду… самые лучшие драгоценности доставили бы мне меньше наслаждения, чем эти скромные фрукты!
С этого дня мы с Тео проводили все воскресенья в Ла Фретт. После завтрака мы с мадам Ламбукас устраивались на диване; она вязала, а я занималась вышиванием.
Она не переставала говорить о своем Too. Рассказывала мне шалости и проделки, которые он вытворял ребенком; рассказывала, как он двадцать девять месяцев провел в Алжире и вернулся оттуда похудевшим на двенадцать килограммов.
В день нашего обручения, которое мы праздновали в Ла Фретт, мы назначили и день нашей свадьбы — девятое октября.
Моя будущая свекровь заплакала, и я, неправильно истолковав эти слезы, спросила ее в упор: «Тебя так коробит разница в нашем возрасте? Скажи честно!». Она с нежностью посмотрела на меня и сказала: «Вы можете составить очень счастливую пару. Конечно, мой Тео еще большой ребенок, непоседливый и шумливый. Но я знаю, он любит тебя всем сердцем. Возраст не имеет значения. Ты увидишь, Эдит, вы будете отлично дополнять друг друга».
Его сестры тоже очаровательно вели себя со мной.
Как ни странно, эта свадьба, которая должна была вызвать насмешки, оскорбления и даже расхолодить моих зрителей (а значит, грозила мне разорением), — эта свадьба привела всех в наилучшее настроение!
И все-таки моя тревога все увеличивалась по мере того, как приближался назначенный день.
Меня неотступно преследовали эти две цифры:
47… 27… Мой возраст и возраст Тео. 47… 27…
Дни шли. Настал день церемонии в мэрии. Мне оставалось не больше двух часов до того, чтобы под руку с Тео предстать перед чиновником, совершающим записи актов гражданского состояния, и поставить свою подпись в книге браков.
Тео пришел меня причесать, а я занялась своим лицом. Черное шелковое платье было уже на мне. Я сидела перед зеркалом и вдруг разразилась рыданиями: я дошла до точки. Я бросилась на постель, Тео сейчас же кинулся ко мне: «Что случилось?» Я бормотала: «Нет, я не могу выйти за тебя замуж. Это безумие. Сейчас тебе, может быть, это причинит боль, но потом ты будешь мне только благодарен». Расстроенный, думая, что я сошла с ума, он машинально повторял: «Но почему, почему?» Тогда я подняла свое искаженное болью лицо, которое от слез стало еще страшнее, и закричала: «Но посмотри же на меня! Ведь я отрепье! Не женщина, а жалкая тряпка, которая еле держится на ногах. Ты не можешь жениться на «этом»!»
И я откровенно призналась ему в том, как прожила эту последнюю неделю. Неделю чудовищных страданий, которые я тщательно скрывала от него.
Все началось в ночь с третьего на четвертое октября. Я проснулась, корчась от боли. У меня было ощущение, будто мне раздробили левую кисть руки и обе ноги. Это был новый приступ суставного ревматизма. Несмотря на мучительную боль, я не хотела будить Тео. Пусть он спит спокойно в своей комнате, в другом конце квартиры. Я не хотела его тревожить!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
