— Магнус, любимый господин и супруг мой. Ты так же хорошо, как и я, помнишь, что мы обещали святому Бернарду и Господу Богу в последний миг перед тем, как Бог возвратил жизнь Арну. Мы обещали посвятить его работе во славу Господа на земле, если он выживет. Но потом мы больше не говорили об этом. Вместо этого Бог теперь говорит нам о нашем предательстве. Мы должны раскаяться и искупить вину, ты ведь понимаешь это?
Магнус, сжав руки, признался, что на самом деле он прекрасно помнил об этом обещании, но ведь это было всего лишь обещание, которое они дали в самый тяжелый момент их жизни, ведь должен же Бог это понять?
Тогда Сигрид обратилась к Эрленду, который смыслил в божественных делах гораздо больше, чем она сама и Магнус. Эрленд мог только подтвердить сказанное. Он должен прямо сказать, что болезнь Сигрид похожа на проказу. Этой болезни не было ни в Арнесе, ни где-либо еще в Западном Геталанде, так что не иначе как сам Господь Бог послал ее. И то, что наиболее богоугодное дело Сигрид, пожертвование земель Варнхемскому монастырю, теперь находилось в опасности, наверняка тоже нужно было трактовать как явное предупреждение.
Бог требовал выполнить данное ему обещание. И он наказал Сигрид за ее колебания. Только так можно было понять случившееся.
На следующий день Арнес переполнился скорбью. В усадьбе и крепости не слышалось смеха и ссор играющих детей. Слуги сновали по залу словно безмолвные лесные духи, и некоторые не могли скрыть слез.
Магнус никак не решался сообщить тяжелое известие младшему сыну. Но пока Сигрид занималась приготовлениями к отъезду, он взял Арна с собой в башню, где никто не смог бы им помешать. Арн, который еще не понял, что должно с ним случиться, выглядел скорее заинтересованным, чем испуганным.
Магнус поднял его на одну из бойниц, чтобы сын мог смотреть ему в лицо, и ему тут же пришло в голову, что место выбрано не совсем удачно и Арн может испугаться высоты, с которой он летел в царство смерти.
Но мальчик не выказал никакого страха, наоборот, поскольку ему казалось, что отец полностью погружен в свои мысли, он высунулся наружу, чтобы рассмотреть то место, куда он упал.
Магнус осторожно потянул Арна назад, обнял его и начал свое тяжелое объяснение. Он показал на просторы внизу, где повсюду, насколько было видно глазу, шли весенние работы. Потом Магнус сказал, что в день, когда он умрет, все это станет владениями Эскиля, но у Арна будет еще большее богатство — Царство Божие на земле.
Казалось, что Арн не понимает его слов, возможно, для него это звучало как обычная церковная проповедь, когда люди становились высокопарными и говорили вещи, не имеющие значения, прежде чем сказать что-то значимое. Магнусу пришлось начать все сначала.
Он рассказал о тяжелых часах, когда Арна не было среди живых, и о том, как он и Сигрид в отчаянии обещали Богу пожертвовать своего сына работе во славу Господа на земле, если только он вернется к жизни. После этого они не спешили исполнить свое обещание, но теперь Бог сурово покарал их за это непослушание, и поэтому обещание нужно немедленно выполнить.
Арн стал осознавать, что надвигается беда. И отец тут же подтвердил его опасения, сказав, что должно произойти. Арн поедет в Варнхем со своей матерью и Эрлендом. Там он останется в качестве облата — так называли детей, которые поступали на службу к Богу. Бог будет наблюдать за ним, как и его покровитель святой Бернард, поскольку очевидно, что Арну было многое предназначено Господом.
Теперь Арн начал понимать. Его родители должны пожертвовать его Богу. Не как раньше, не как в сагах из языческих времен, но они все равно должны были отдать его Богу, и он, будучи еще ребенком, ничего не мог с этим поделать, поскольку дети всегда должны повиноваться отцу и матери. Он не мог сдержать слез и заплакал, как ни стыдно ему было перед своим отцом.
Магнус обнял его, неловко попытавшись утешить словами о Божьей воле и защите, о святом Бернарде, который будет покровительствовать ему, он говорил все, что в эти грустные минуты приходило ему в голову. Но маленькое тело мальчика сотрясалось от плача в его объятиях, и Магнус чувствовал, что и он сам, несмотря на то что это запрещено Богом, может проявить свою скорбь.
Когда вывезли сани, а дружинники, сидя верхом, в ожидании сдерживали своих лошадей перед входом в длинный дом, сначала вышла Сигрид с закрытым лицом и сразу села в первую повозку. Потом появился Эрленд, робко огляделся вокруг и проскользнул во вторую повозку.
Последним вышел Магнус с сыновьями. Они плача вцепились друг в друга, словно силой своих детских рук хотели предотвратить то, что должно было произойти. Магнус мягко, но в то же время настойчиво оторвал их друг от друга, поднял Арна, отнес его к повозке Сигрид и усадил рядом с матерью. Потом он, глубоко вздохнув, хлестнул лошадей, так что те резво взяли с места, а сам повернулся и пошел обратно к воротам. Он безуспешно пытался поймать Эскиля, но тот сбежал от него.
Магнус закрыл за собой ворота, ни разу не обернувшись. А Эскиль, плача, все бежал за повозками, потом упал, ударился и беспомощно смотрел, как брат исчезает в пыли, стелящейся по дороге.
Арн стоял на коленях и горько плакал, глядя назад, на Арнес, который становился все меньше и меньше. Он понял, что больше никогда не увидит свой дом, и Сигрид ничем не могла его утешить.
* * *
Для отца Генриха приезд Сигрид пришелся некстати. Его старый друг и брат из Клерво, отец Стефан, нынешний приор в Альвастре, прибыл к нему с визитом, чтобы обсудить сложную ситуацию, сложившуюся из-за королевы, которая искала ссоры и настраивала народ против братьев из Варнхема. Именно Стефан был тем человеком, с кем отцу Генриху хотелось бы поговорить об этом. Они с молодости были вместе и входили в ту первую группу, которая получила строгие наставления от самого Бернарда. Святой повелевал им направиться в холодную варварскую Скандинавию и основать там монастырь. Путешествие на Север получилось долгим, холодным и мрачным.
Отец Стефан уже успел прочитать рассказ о чуде, случившемся в Арнесе, и таким образом был посвящен в дела Сигрид. В Альвастре и Варнхеме, как и в материнском монастыре в Бургундии, прекратили принимать облатов, и причина этого была логична и вполне понятна. Человек волен выбирать путь Божий или путь погибели, а если детей принимали в монастырь и воспитывали там, то их судьба была предрешена с малолетства. Такие дети уже к двенадцати годам становились готовыми монахами и не знали другой жизни, кроме монашеской. Подобное воспитание лишало их свободной воли, и потому решение не принимать больше облатов было вполне разумным.
