Читаем без скачивания Итальянский фашизм - Николай Устрялов

Упершийся в парламентский тупик, затираемый в палате, третируемый свысока старожилами кулуаров, патрициями демократии, Муссолини начинает жало своей ненависти переводить с красной революции на либеральное государство. Ему все больше по пути с правыми попутчиками, при всем различии мотивов, их сближающих: ему мерещится синдикальное, «корпоративное» государство, а они тянут чуть ли не к патриархально-аграрной или старой прусско-дуалистической монархии…

Уже в речи 1 декабря 1921 Муссолини предостерегает правительство: если оно будет раздражить фашистов, они объединятся с коммунистами против государства, чтобы затем немедленно покончить и с коммунистами. Приблизительно к этому времени, как видно, в сознании фашистского вождя впервые начинают мерцать мысли о реальной возможности захвата власти.

В стране продолжаются стычки. Широко применяются издевательство над неугодными гражданами: касторка, бритье головы и окрашивание ее в национальные цвета. Но это не значит, что вовсе перестали прибегать к огню и железу. Нападают на красные муниципалитеты, избивают мэров-социалистов…

Мало-по-малу фашисты становятся в тягость радикальному правительству. Оно полагает, что они уже исполнили свою полезную миссию: мавр сделал свое дело, мавр может уйти.

Но мавр не уходит. Джиолитти, покровительствуя первым шагам фашистской вольницы, до некоторой степени оказался в положении пресловутого мага, бессильного заклясть вызванные им силы. Антикрасное средство оказалось настолько сильно действующим, что стало угрожать и «розовой» государственности официального Рима.

Кабинет Бономи не удержался у власти. После мучительного месячного кризиса он пал жертвой внутрипарламентских осложнений в конце февраля 1922. Пополяры, вдохновляемые аббатом Дон-Стурцо, ни за что не хотели допустить к власти Джиолитти, не прошел и Орландо, и премьерский портфель в конце концов достался бесцветному джиолиттианцу Факта. Впоследствии его прозвали «Ромулом Августулом» (последний император). Он составил коалиционный, лоскутный кабинет. Трудно было найти более неподходящую, менее авторитетную фигуру. Словно итальянский парламентаризм и впрямь решил вырыть себе яму: лучшего могильщика нечего было и желать. Должно быть, такова вообще судьба обреченных режимов: невольно вспоминаются последние царские министерства перед февральской революцией 1917 года в России…

В апреле 1922 состоялась генуэзская конференция. Италия была на ней представлена своим премьером Факта и министром иностранных дел Шанцером. Фашисты готовили антибольшевистские демонстрации и старались воспользоваться конференцией в целях пропаганды против «либерального государства». Но внешне все обошлось, в общем, благополучно. Генуя кишела почетными военными караулами. Чичерин держал себя с изысканной корректностью, не уклонился от любезной беседы с королем и приветливо улыбался архиепископу генуэзскому. В свою очередь, Муссолини, воюя с итальянскими коммунистами, отнюдь не был расположен дразнить русских.

Но взаимоотношения между официальной государственностью и фашизмом продолжали резко ухудшаться. Насильнические замашки фашистских отрядов раздражают парламент и правительство. Начинаются разговоры о необходимости «наконец обуздать фашизм». В свою очередь, Муссолини укрепляется в мысли о перевороте. Его статьи пышут злобой и презрением к правительству, к демократии, к либеральному государству. Самовольные мероприятия фашистов оживляются по всей стране. Фашистские вооруженные силы, к этому времени окончательно сформированные, захватывают целые города, очищают их от остатков красного влияния и устанавливают в них свои порядки: Феррара, Болонья, Равенна, Генуя переживают по очереди такие налеты. Социалисты и даже коммунисты взывают к правительству о защите, помощи, восстановлении законности. Но на упреки в беззаконии у фашистов приготовлен трафаретный ответ: «мы относимся с большим почтением к закону, но в то же время в своих стремлениях к справедливым целям мы не останавливаемся перед нарушением его, если он не действует достаточно быстро и успешно»[60].

В июле начинается длительный и маетный кризис министерства Факта. Поводом к нему послужил разгром фашистами в Кремоне дома лидера левых католиков Мильоли. Пополяры в знак протеста заявили о своем выходе из правительственного большинства. В парламентских кулуарах поползла молва о правительстве, более активном, менее терпимом по отношению к фашистским самоуправствам. Социалисты вдруг метнулись вправо и послали Ф. Турати в Квиринал для переговоров: мелькнул призрак социалистического кабинета. Однако преобладала иная тенденция: ни социалистов, ни фашистов.

19 июля, за несколько часов до падения министерства, Муссолини выступает в палате с откровенно угрожающей, зловещей речью. «У нас в стране, – говорит он, – большие, организованные и дисциплинированные силы. Если у власти окажется правительство антифашистской реакции, – берегитесь, мы будем действовать с максимальной энергией, с непреклонной решимостью: мы поднимем восстание».

В это время среди социалистов, год тому назад отколовшихся от коммунистов, шла ожесточенная внутренняя борьба, закончившаяся вскоре, в сентябре, новым расколом и исключением из партии сторонников сотрудничества с правительством. Победило левое течение, и преддверием его победы явилось решение партии попытать счастье в новом взрыве острой классовой борьбы: на 1 августа была объявлена всеобщая великая забастовка. Партия действовала за свой страх и риск, даже не столковавшись с Генеральной Конфедерацией Труда…

Это был жест отчаяния, гибельный не только для социалистов, но и для парламентарной демократии в Италии. Это было нечто подобное корниловскому «восстанию» 1917 года в России, убийственному не только для самого Корнилова, но и для Временного Правительства Керенского. И тут, и там обострение процесса было непосредственно выгодно третьей силе, находившейся в стадии роста и созревания: в России – Ленину, в Италии – Муссолини. «Обратная аналогия» и тут налицо.

Лидер фашистов сознавал, что всеобщая забастовка явится прекрасным сигналом для смертельного удара, который будет нанесен всем антифашистским элементам страны. И уже 1 августа, в первый день начавшейся стачки, он в своем «Пополо» задорно предупреждает государственную власть: «если правительство в 48 часовой срок не прекратит забастовки, – этим займутся фашисты».

Забастовка провалилась, и 3 августа официально была прекращена. Сторонники правительства утверждают, что она быстро исчерпалась и выдохлась сама собою, и фашисты через двое суток обрушились лишь на ее хвосты. Сторонники фашизма, напротив, приписывают ее поражение всецело действиям черных дружин. Не так важно, на чьей стороне правда, – важно, что фашистам удалось лишний раз демонстрировать свои силы и свой героизм: повсюду они активно налаживали противодействие стачке. Средние классы, утомленные неурядицами, стали еще громче проклинать все эти беспорядки и потрясения, а заодно – и жалкую слабость правительства, неспособного ни предотвратить безобразий, ни примерно покарать за них. С другой стороны, коммунисты обвинили в неудаче все тех же злосчастных социал-предательских вождей, добивая и без того уже лежачий партийный аппарат. Но Муссолини, разумеется, повернул события – против правительства: «поражение красной авантюры – писал он – наглядно вскрыло пороки итальянской государственности; еще раз в полной мере проявилась импотенция либерального государства, его вечная неподготовленность, нерешительность, безволие». Его нельзя улучшить, – его нужно уничтожить. «Желез всех шимпанзе экватора не хватило бы для омоложения пришедшего в дряхлость старика. Качества либерального итальянского государства делают его едва достойным похоронного а-ла-ла фашизма».

Кризис кабинета закончился тихо и бесславно как раз к началу всеобщей забастовки. После неудач с Орландо, Саландрой, Бономи, пополяром Меда, демократом Нава, – портфель премьера был сохранен за Факта, и несколько перемен в личном составе министров, прошедших под знаком «расширения базиса власти», не могли заметно изменить общий облик правительства; оно осталось коалицией бессилий. В сущности, после августовской забастовки начинается его агония. Его окружало общественное равнодушие: оно было уже живым трупом. Палата почти без прений вотировала ему доверие и разошлась на летние каникулы. Правда, за кулисами шли слухи, что социалисты собираются перейти к активной парламентской политике, что с ними заодно группа Нитти, что пополяры тоже готовы к переговорам, но разрываются внутренними разногласиями и т.д. Но все эти слухи только подтверждали в конечном счете скептические тезисы об итальянском парламентаризме.