Миллиган пустил стрелу в первого из них, но она бесследно умчалась в ночь, дренцы бросились вверх по склону, и мы приготовились встретить их боем. Сааведра взял на себя первого, мне достался второй, а потом трудно было уже уследить за общим развитием стычки, мое внимание сосредоточилось на отдельных деталях.
Мой противник был молод, даже недостаточно взрослый, чтобы доставить удовольствие женщине, и его неопытность испугала меня. Пять лет беспощадной резни людей в серой форме побороли во мне всякое естественное отвращение к убийству совсем еще ребенка, и моим единственным желанием было прикончить его быстро. Один ложный выпад сбоку, блок, отразивший его неуклюжий удар, и кровавая струя вырвалась из глубокой раны на его животе.
Хорошо, что я так скоро уложил его, ибо победа не обещала быть легкой. Зильерс наглядно объяснял одному из врагов, почему он никогда не расстается с оружием предков, в то время как Сааведра оставался самим собой, сдерживая атаки сразу двоих дренцев хладнокровным мастерством фехтовальщика. Но Миллигану приходилось туго: дородный дренец с траншейным ножом в одной руке и топором в другой упорно теснил его к склону холма. Я отцепил от доспехов метательный нож и запустил им в спину противника Миллигана, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы уравнять шансы. Ничего лучше я сделать не мог, поскольку один из врагов, которым противостоял Сааведра, оторвался от него и направился в мою сторону. Я тверже взялся за рукоять ножа и свободной рукой отцепил с ремня боевую дубинку.
Мой новый противник оказался опытнее прежнего, мне даже незачем было разглядывать шрам, разделявший его нос на две неравные доли, чтобы зачислить его в ветераны нашего военного противостояния. Дренец разбирался в искусстве ближнего боя, и осторожное хождение кругами сменялось серией быстрых выпадов, затем последовал удар левой рукой, которым он пытался завершить дело. Но и я был не новичок, и мой нож держал его на острие, а жезл с шипами в левой руке дожидался момента.
И этот момент настал. В попытке нанести колющий удар противник совершил чересчур длинный выпад, и моя дубинка тяжело приласкала его запястье. Дренец издал грозный вопль, но не выронил оружия. Сукин сын был крепок, как чугунная чушка, однако его удивительный стоицизм не помог сохранить ему жизнь. С поврежденной рукой он лишился прежней сноровки и спустя полминуты упал, сраженный двумя смертельными ранами.
На миг мне показалось, что мы еще сможем выиграть бой, но потом раздался звон тетивы, и я увидел, как объемное тело Зильерса падает навзничь — стрела пронзила его мощную грудь. Я слишком поздно заметил его убийцу — взойдя на гребень холма, тот уже заряжал лук для нового выстрела, с фланга его прикрывал могучий, под стать Адольфусу, дренец с боевым топором в руке. Бросив дубинку, я со всех ног помчался к лучнику и сбил его с ног. Выронив оружие, дренец покатился вместе со мной по склону холма, и мы сцепились в смертельной схватке. Когда наше падение закончилось, я подмял врага под себя и колотил его по голове рукоятью ножа, пока не почувствовал слабину дренских рук. Как только его хватка ослабла, я смог поменять направление удара, и острое лезвие прошлось по его глотке.
Переведя дух, я бросился назад, вверх по склону холма. Когда я достиг вершины, из наших в живых остался лишь Сааведра, но и он едва стоял на ногах. Дренский великан напирал, утонченный стиль ашерца проигрывал яростному размаху противника. Впрочем, стойкость Сааведры достаточно отвлекала внимание дренца, позволив мне подойти ближе и подрезать гиганту поджилки. Мой товарищ не растерялся и мгновенно воспользовался заминкой противника, отправив нашего последнего врага к праотцам одним быстрым ударом по глотке.
Мы оба стояли, глядя друг другу в глаза, но потом Сааведра повалился на землю, и только теперь я понял, что он ранен: кровавое пятно проступило на его кожаных доспехах. Сукин сын стойко переносил боль, не подавая виду до окончания боя.
— Сильно ранен? — спросил я.
— Сильно, — ответил он с тем непроницаемым взглядом, который обеспечивал ему выигрыш в половину жалованья отряда.
Я осторожно снял с него доспехи. Сааведра корчил лицо, но молчал.
Он сказал правду: рана была глубокой. Пика боевого топора распорола кожаный панцирь и вошла в живот. Сааведра мог выжить, если бы я доставил его назад в лагерь. Я усадил его, прислонив спиной к склону, и проверил своих ребят.
Все были мертвы — неудивительно. Дренская стрела прикончила Зильерса, принеся бесславный конец такому отважному воину. Я думал забрать его фламбергский меч в лагерь, думал как-нибудь передать оружие его родственникам. Зильерс одобрил бы мой поступок, но клинок был тяжелым, а мне надо было еще тащить на себе Сааведру.
Пока я был занят вражеским лучником, Миллигану проломили башку. Он никогда не был силен в ближнем бою. По крайней мере, я был доволен, что мы позаботились об ублюдке с боевым топором. Добродушный коротышка всегда нравился мне. По правде говоря, я всегда любил их обоих.
Сааведра читал молитвы на своем нескладном родном языке — почти единственный случай, когда можно было услышать, как он говорит. Меня это беспокоило, мне хотелось, чтобы он замолчал, но я не мог ничего сказать, не желая лишать умирающего человека возможности оправдаться перед своим богом.
Я присел на корточки у вершины и начал рассматривать горизонт. Появится новый дозор — и мы пропали. Я думал взять самострел Миллигана, но было темно, а я всегда плохо обращался с этой штукой. Жаль, что у меня не имелось с собой черного порошка. Скорее бы начинал действовать талисман.
Пробегали минуты. Сааведра продолжал свой чудной монолог. Я начинал задаваться вопросом, что, если дренский отряд растерзал Каролинуса и мага, оставив меня дожидаться развязки, которая не наступит. И тут за моей спиной раздался необычный звук, за которым последовал удивленный вздох Сааведры. Я повернулся на пятках.
Воздух над талисманом разверзался неким подобием раны, отверстие во вселенной, истекающее по краю странным ихором. Прежде я видел чудеса магии, начиная с потешной софистики Журавля и заканчивая разрушительным огнем боевых заклинаний, но видеть что-либо подобное мне никогда не доводилось. Расселина испустила громкий, похожий на вопль свист, и я, вопреки себе, заглянул в открытую бездну.
Оттуда на меня смотрело нечто необыкновенное и ужасное, широкие мембраны глаз вращались в неистовом бешенстве, голодные пасти скрежетали зубами в бесконечно глубокой тьме, возбужденно смыкались и размыкались жерла, щупальца сворачивались в клубок и вновь разворачивались в вечной ночи. Гнусавый вой говорил со мной на невразумительном языке, обещая отвратительные дары и требуя взамен еще более омерзительных подношений.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
