— Да кто его знает! Какой-то серо-буро-малиновый.
— С цветом все ясно, — сказал подполковник, подмигнув мальчику. — Серо-буро-малиновый! Предельно точно.
Костя хихикнул, но тут же спохватился и виновато посмотрел на Корнилова.
— А куда он побежал потом, ты не вспомнил?
Корнилов знал, что в беседе со следователем Горюнов не смог указать, в каком направлении убежал преступник.
— Нет, не вспомнил. Я к тетеньке кинулся… А потом «скорую» вызвал.
— Ну что ж, Костя, спасибо тебе. Большую ты нам помощь оказал. — Игорь Васильевич встал и подал Горюнову руку.
Костя протянул свою маленькую ладошку и заулыбался. Улыбка у него была чуть-чуть смущенная и добрая.
— Игорь Васильевич, обидно, что я не заметил, куда он побежал! — сказал Костя.
— Ты все правильно сделал, Константин. Сначала надо о пострадавшем думать. Молодец!
Корнилов подвез мальчика до школы — красивого старинного здания с огромными окнами на углу Среднего проспекта и Седьмой линии.
— Вы его поймаете? — спросил Костя, когда Игорь Васильевич, прощаясь, протянул ему руку.
Корнилов кивнул. «Поймаем-то поймаем, только вот когда?» — подумал он.
2
Корнилов понимал, что находка Кости Горюнова может привести к успеху. К быстрому успеху… А вдруг мальчишка ошибся? Мало ли бывает случаев, когда и взрослые ошибаются в такой драматической обстановке! И тогда пропали даром усилия многих людей, упущено время… Но никакой другой серьезной зацепки в этом деле не было, и Корнилов решил: надо рискнуть. И следователь Аверин, ведущий дело о нападении на кассира, тоже считал, что надо рискнуть — довериться наблюдательности мальчика.
Но прежде чем разыскивать продавщицу, торгующую книгами на снимке из альбома, Игорь Васильевич решил поехать еще раз на место происшествия.
…Он медленно шел по Тучкову переулку, еще и еще раз стараясь мысленно воспроизвести картину преступления. Вот здесь, вдоль стены церковного дворика, по старинному тротуару из щербатых известняковых плит шла кассирша со стороны Среднего проспекта. Преступник шел ей навстречу. И поэтому вахтер, видевший кассира из окошка проходной, не разглядел лица преступника. Да, собственно, он ничего не разглядел… Не запомнил ни одежды, ни роста нападавшего. Вот и сейчас, долго и внимательно разглядывая несколько фотографий из альбома, среди которых было фото с преступником, вахтер покачал головой:
— Нет, не припомню. — И, виновато посмотрев на Корнилова, добавил: — Не могу узнать, спину только и видел.
А мальчишка узнал…
Игорь Васильевич вдруг почувствовал, что на него кто-то смотрит, и оглянулся. Переулок был пуст. Только в конце его, у самой набережной, шли два офицера. Корнилов стал разглядывать окна соседнего дома и встретился взглядом с каким-то стариком, сидевшим в квартире первого этажа. Он смотрел на Игоря Васильевича пристально, не отводя глаз. Корнилов слегка поклонился старику, и ему даже показалось, что и старик чуть заметно кивнул.
«А ведь дед наверняка пенсионер. Сидит у окна, разглядывая прохожих от нечего делать, или гуляет где-нибудь поблизости. Может быть, он что-то видел? Хотя тут ведь всех опрашивали…»
Подумав так, Корнилов все же пошел в ЖЭК и выяснил, кто живет в той квартире, откуда выглядывал старик. Паспортистка, полистав свои книги, сообщила, что в четвертой квартире обитает семья Казаковых: мать с взрослым сыном и больной дед.
На лестнице было темно. Откуда-то, наверное из подвала, тянуло холодом, запахом сырых дров. Игорь Васильевич зажег спичку и с трудом разглядел цифру 4 на огромной обшарпанной двери и старинный звонок с надписью «Прошу повернуть». Он повернул. Дверь тотчас отворилась, словно Корнилова уже давно поджидали. На пороге стоял мужчина лет двадцати восьми — тридцати с красивыми, уложенными плойкой волосами. Судя по гримасе разочарования, промелькнувшей на худом, чуточку аскетическом лице, мужчина кого-то поджидал.
— Вы к кому? — спросил он после секундного замешательства.
— Прошу прощения, — сказал Корнилов, доставая удостоверение. — Я из уголовного розыска. Мне бы хотелось поговорить…
Еще не закончив фразу, он увидел, как лицо мужчины стала заливать краска. Корнилов давно уже не придавал значения тому, как реагируют люди на неожиданный приход милиции. Растерянность или спокойствие, бледность или краска на лице — это могло ровно ничего не значить. Нужно было хорошо знать человека, чтобы делать вывод.
— Мне бы хотелось поговорить с товарищем Казаковым, Вас Зовут Игнатий Борисович?
— Да. Проходите, пожалуйста, — пригласил мужчина, справившись с растерянностью. — Вот сюда можно повесить плащ… — Он отступил от дверей, пропуская Корнилова.
— Два дня тому назад здесь в переулке ограбили кассира. Это произошло днем. Может быть, кто-то из вашей квартиры был в это время дома и смотрел в окно…
— К нам уже приходили товарищи из милиции, — словно бы обрадовавшись, быстро ответил мужчина. — Разговаривали с мамой.
Он открыл дверь в большую, тесно заставленную мебелью комнату. Усадив Корнилова в скрипучее кресло, сам присел на краешек стула, всем своим видом показывая, что визит Корнилова в эту квартиру случаен и тотчас закончится.
— Ни меня, ни мамы в то время не было дома.
— Вы живете втроем?
— Да. Третий — дед. Но он уже много лет болен… Паралич.
— А ваш дедушка ничего не видел, Игнатий Борисович?
Казаков развел руками и снисходительно усмехнулся:
— Вы понимаете, дед…
Он понизил голос и, оглянувшись на прикрытую дверь в другую комнату, покрутил длинным пальцем у виска.
Корнилов вспомнил очень пристальный, но вполне осмысленный взгляд лохматого старика и подумал: «Неужели у сумасшедшего может быть такой умный взгляд?»
— А если мне попробовать поговорить с ним?
— Но ведь он болен… Не повредит ли это ему? — с сомнением произнес Казаков и развел руками, — Можете попытаться, впрочем…
Он поднялся со стула и сделал несколько шагов в нерешительности, будто надеясь: а не передумает ли нежданный гость? Потом взялся за ручку двери и жестом пригласил Корнилова идти за ним. Игорь Васильевич отметил, что у Казакова ладная спортивная фигура, и почему-то подумал: «Интересно, он еще не женат или успел уже развестись? Хотя, впрочем, с больным дедом, наверное, забот немало».
Они вошли в большую узкую комнату, и в нос им ударил резкий затхлый воздух. Корнилов только позже понял, что все здесь провоняло сигарным дымом. Первое, что бросилось ему в глаза, — старое штурвальное колесо на стене и в нем поблекшая фотография большого парохода. Длинная круглая труба придавала пароходу старомодный вид. Еще на нескольких фотографиях в черных, посеревших от пыли рамках, развешанных на стене, тоже были изображены пароходы. «Наверное, дед — отставной моряк», — подумал Корнилов.
Масса старых журналов на полках вдоль стены, просто разбросанных по полу, на маленьком круглом столике. Но Корнилов тут же отвел глаза от них и взглянул в окно. За легкой кружевной занавеской, за пыльными стеклами огромного венецианского окна виднелась ограда церковного дворика и кусок переулка. Перед окном в кресле-каталке сидел старик. На скрип дверей он обернулся, и Корнилов узнал его. Это был тот самый старик, которого он видел с улицы.
— Здравствуйте, — сказал Игорь Васильевич.
Старик кивнул.
— Он немой, — прошептал Игнатий Борисович, глядя в сторону. — И слышит плохо. Ему надо писать. Да вы присаживайтесь, — он пододвинул Корнилову стул с высокой резной спинкой. — Вот тут и бумага у нас всегда лежит…
Старик смотрел с интересом, и Корнилову показалось, что он рад его приходу. Взяв из стопки лист бумаги, Игорь Васильевич написал: «Два дня назад в Тучковом переулке напали на кассира. Вы ничего не видели из окна?» Закончив писать, он протянул листок старику и хотел дать карандаш, но тот проворно вытащил из нагрудного кармана суконного френча шариковую авторучку и стал медленно писать на том же листке.
Корнилов вдруг спохватился, что не знает, как зовут старика, и спросил об этом у Казакова-младшего.
— Григорий Иванович.
В это время в прихожей тренькнул звонок, и молодой Казаков пошел открывать дверь. Старик неожиданно, рывком наклонился к Корнилову и сказал хрипловатым голосом:
— Скажите ему… — он кивнул лохматой головой на дверь, — пусть оставит нас вдвоем, — и уселся как ни в чем не бывало.
Корнилов растерянно кивнул. «Вот тебе и немой! Казаков-старший, видать, большой хитрец!»
Старик продолжал медленно, старательно писать. Вошел внук и в нерешительной позе остановился рядом. Он словно бы хотел сказать: «Ну как, убедились, что дед вам ничем не может помочь? Тогда до свидания, у меня дела».
