Мягко перебирая лапами, торопливо проходят связные собаки. Вторым от нас в ряду, за крайним, Аяном, Савельев ведет Колбата. Лена смотрит во все глаза на хорошего нашего Колбата. Она подалась вперед, очень волнуется и вдруг растерянным печальным голоском вскрикивает:
– Колбат!
И в ту же минуту Колбат повертывает голову и порывается в нашу сторону. Он видит знакомые лица, может быть, за нами видит наш дом и крыльцо; он то смотрит на нас, то вверх на Савельева и машет хвостом.
Но Савельев спокойно и мягко осаживает поводок и тоже говорит очень ласково:
– Колбат!
И пес снова ровно идет рядом с ним, сильный, красивый, тоже немного наш.
– Вот и Колбат наш уходит, – грустно говорит Лена.
Пустеет площадь. На аллее колеблется длинная полоса идущих людей, повозок, фургонов, двуколок… Вдоль всей аллеи стоят жены и дети командиров, провожают. Прикладывая руку к козырьку фуражки, мимо них впереди своих подразделений проходят командиры – мужья и отцы. Сдержанная, суровая простота жестов – привет, товарищи! – и только; звуки труб над головами, шаг людей, топот коней, стук колес…
В тихом, опустевшем городке мы вернемся сейчас к своему делу, но трудны будут первые минуты, когда тишина покажется тяжелой и нестерпимой. Возьмемся за работу скорей!
– Ах, мама, мама, – говорит Лена, – лучше бы мы с папой пошли, а?
Полк вышел уже за ворота и повернул на дорогу. Уходят из городка последние группы красноармейцев, проезжают вытянувшиеся длинной цепью двуколки, фургоны, походные кухни. На сухой дороге остаются следы колес и красноармейских сапог с прибитыми на носках и каблуках железными подковками.
И вот уже только доносятся мерные глуховатые звуки барабана, точно где-то далеко выбивают большой ковер.
17
Утро было свежее, и в лесу на траве и листьях деревьев лежала роса. Высоко в облаках летел самолет. Савельев, усевшись на пенек под деревом, старательно обувался, расправляя портянку и ловко обвертывая ею ногу. После двух дней непрерывного орудийного гула тишина казалась удивительной. И то, что удалось спокойно поспать в эту ночь, было очень хорошо.
Савельев поднял голову и осмотрелся. Большая поляна уходила вниз по склону. Свежая росистая ее трава в этот ранний утренний час была уже кое-где примята проходившими людьми. След от проехавшей повозки пересекал поляну. В дальнем ее конце, снизу по ложбине, ехали верхом командир и конный разведчик. Командир слез и пошел вверх по склону, а разведчик повел лошадей в овражек.
На опушке леса под деревом, налево от Савельева, спали три оставшиеся при штабе служебные собаки: Аян, Хабитус и Колбат. Аян – густую шерсть его не мог пробрать никакой холод – спал, развалившись на боку, а Хабитус с Колбатом свернулись клубком и сунули носы в пышную шерсть на боку около задней лапы.
Из-за деревьев, веселым светлым строем рассыпанных по краю поляны, вышел красноармеец и побежал по ходу сообщения к расположенному тут же командному пункту батальона. Собаки не проявили никакого беспокойства, только Аян открыл глаза, посмотрел и снова заснул.
Далекий свистящий звук возник откуда-то справа, усиливаясь так, будто он нес с собою ветер пронзительной силы. Внизу, в лощине, звук оборвался, с гулом взметнулась земля… и все стихло.
– Начинается! – сказал Савельев, все еще глядя на собак.
Аян и Хабитус не шевельнулись, а Колбат поднял голову и насторожил уши. Потом, вытянув передние лапы, спокойно опустил на них голову и прикрыл глаза.
Снова друг за другом стали доноситься далекие звуки выстрелов и густые оседающие звуки разрывов снарядов вблизи, в лощине, и левее по фронту.
Из хода сообщения выскочил Гусельников.
– Куда бьет? – спросил он Савельева и, когда тот молча указал ему направление, сказал: – Все второй роте достается… А молодец Колбат! Ему, видно, что стреляют, что нет – все равно.
– Привык, – ответил Савельев: – сколько раз он с тобой на стрельбище ходил.
– Что – стрельбище! Я его на полигоне по шесть часов вываживал, – засмеялся Гусельников, направляясь к собакам. – Скажешь ему: «Колбат…»
Колбат, услышав свою кличку, торопливо вскочил навстречу Гусельникову и замахал пушистым, завернутым кверху хвостом. Когда Гусельников подошел совсем близко, Колбат чуть-чуть приподнял верхнюю, почти черную влажную губу над белейшими зубами и ткнулся Гусельникову носом в ладонь. В ладони у Гусельникова ничего не нашлось, но Колбат все посовывал носом и все так же морщил свою черную влажную губу.
– Играет еще, – сказал Савельев Гусельникову, но увидел только спину красноармейца: она мелькнула среди зеленой, осыпанной росой листвы.
Ветви, потревоженные Гусельниковым, покачивались, и капли росы на листьях сверкали в косом, очень раннем солнечном луче.
В той стороне, куда пошел Гусельников, за деревьями стояла походная кухня, и к ней подходили красноармейцы с котелками. Видно было, как повар длинным черпаком раскладывает в подставленные котелки пшенную кашу. Красноармейцы брали один полный котелок на двоих и отходили, и повар сказал им:
– Чай поднесут потом, в термосах.
Савельев посмотрел на Колбата и засмеялся: Колбат стоял, натянув поводок, и, наклоняя голову то на правую, то на левую сторону, не отрываясь смотрел вслед Гусельникову. Изо рта у него капала на траву слюна.
– Рано, рано есть захотел, – подымаясь, сказал Савельев и двинулся к собакам, приговаривая на ходу: – Ты поработай сначала, да покажи боевую выучку, да сбегай на пост, да заслужи свой паек…
Услышав голос Савельева, Колбат повернул голову и ослабил поводок. И сейчас же, припав на передние лапы, стал изгибаться направо и налево, всем видом показывая удовольствие. И когда Савельев подошел, Колбат замахал хвостом и, посматривая на Савельева блестящими глазами, ткнулся носом ему в колени. Савельев провел рукой по шее Колбата и похлопал по белой его могучей груди.
Аян и Хабитус тоже сунулись было к Савельеву, но он отстранил собак, стал прямо и ровно и от этого как бы прибавился ростом: подходил только что приехавший начальник штаба полка. Колбат узнал его и двинулся к нему, но поводок, привязанный у самого корня молодого, гибкого деревца, не пустил, и Колбат, качнув деревцо так, что оно посыпало сверху свежие капли росы, остановился, глядя в сторону начальника штаба. Но тот и не взглянул на Колбата, а обратился к Савельеву.
– Попросите ко мне командира батальона и начальника сзязи, товарищ Савельев, – приказал он.
Савельев побежал за деревья, где раздавали пищу, и сейчас же вернулся с крепким, коренастым старшим лейтенантом Петровым, который доложил, что комбат на левом фланге обороны и скоро прибудет.
