— Не так просто выйти, — сказал Гонзалес. — Лучше пойдем и потолкуем немного.
— Я люблю Мэри Осака. Пошел к черту.
— А что, если я тебе сейчас закатаю лучший правый на всем Тихоокеанском побережье и вышибу все зубы?
Он поднес свой тяжелый смуглый кулак к носу Минго.
— Мне без разницы. Я все равно люблю Мэри Осака.
Аурелио Лазарио встал между ними. Образованный человек, Аурелио: бакалавр искусств, колледж в Помоне, доктор юридических наук, Калифорнийский Университет; ныне — посудомойщик в кафетерии Джейсона. Аурелио положил свою тонкую, мягкую руку на плечо Минго, и дружелюбно заговорил:
— Пойдем с нами, Минго. Никаких проблем не будет. Я обещаю тебе.
Минго смотрел в добрые глаза Аурелио Лазарио и знал, что Лазарио его друг, друг всех филиппинцев. Двенадцать лет он знал этого человека, все двенадцать лет, что он жил в Америке. Слава об Аурелио Лазарио разнеслась по всем Филиппинским Братствам на Тихоокеанском побережье. Лазарио, борец за права филиппинцев, лидер в этом спаржевом землячестве, с пулевыми ранениями, доказывающими это; Лазарио, который обеспечил их всех самыми лучшими жилищными условиями в Имперской долине. Аурелио Лазарио, пожилой мужчина тридцати пяти лет, с непокорной и не сломленной дубинками блюстителей порядка головой; на черносливе в Санта-Кларе, на рисе в Солано, на горбуше на Аляске, на тунце в Сан-Диего — везде бок о бок с братьями филиппинцами — Лазарио работал и страдал; и хотя он окончил университет и стал великим человеком для своих собратьев, лицо его, как и лицо Минго, было таким же смуглым, и его карие глаза были по-женски мягки и добры ко всем людям.
— Я пойду, — сказал Минго. — Мы поговорим.
Он встал со стула и последовал за ними между бильярдных столов к двери, ведущей в заднюю комнату. Гонзалес открыл дверь и включил одинокую лампочку, свисавшую с потолка. Комната была пыльной, пустой, с разбросанными на полу газетами. Гонзалес пропустил всех вперед, потом вошел сам и встал у двери, сложив руки на груди. Минго отошел в дальний угол, оперся на стену и, покусывая губы, стал сжимать и разжимать кулаки. Лазарио встал прямо под лампочкой, Толетано рядом с ним.
— Итак, ты влюблен, Минго, — улыбнулся Лазарио.
— Да, — сказал Минго. — И мне все равно, что будет.
Толетано сплюнул на пол.
— Японка. О-ой, это ужасно.
— Не японка. Американка. Родилась в Лос-Анджелесе. Американская гражданка.
— А ее папа, ее мама? — Толетано снова сплюнул. — Японцы!
— Я люблю не ее папу, маму. Я люблю Мэри Осака. Без ума от нее.
Гонзалес резко пересек комнату и прижал Минго к стене. Придерживая его правой рукой, он отвел левую на уровне носа Минго.
— Еще один раз скажешь, что ты любишь эту японку, и я закатаю тебе лучший левый на всем Тихоокеанском побережье.
Минго вытаращил глаза, лицо его стало пунцовым, но он упрямо пробубнил:
— Мэри Осака, я люблю тебя.
Лазарио поднял руку.
— Подожди, Гонзалес. Насилие тут не поможет. У него такие же права, как и у нас.
Гонзалес потряс правым кулаком у глаз Минго.
— У меня есть еще правый, лучший на всем Тихоокеанском побережье. Думается, мне придется пустить его в дело.
Лазарио отвел его в сторону.
— Давайте вернемся к фактам. Мы основали Объединенное Филиппинское Братство в знак протеста против японского вторжения в Китай. Мы обязались бойкотировать японские товары и иметь как можно меньше контактов с японцами. К сожалению, не все из нас в состоянии выполнять эти обязательства. Нам нужна работа. И иногда мы вынуждены работать на японских работодателей.
Вот как Лазарио — эрудированный человек — говорил, и все почтительно слушали его. Гонзалес достал сигару из нагрудного кармана своего спортивного пиджака и откусил кончик.
— Бойкотирование японских товаров — это одно, — продолжил Лазарио, — но любовь к японской девушке, которая вовсе и не японка, а американская гражданка от рождения… я не знаю. Может быть, Федерация сочтет возможным выйти за границы дозволенного в данном случае.
Гонзалес зажег сигару и удовлетворенно выпустил клуб дыма. Говорил Аурелио Лазарио — умнейший филиппинец на всем Тихоокеанском побережье, — и то, что он говорил, было непреложной истиной, пусть даже он — Гонзалес — и не понимал ни единого слова из сказанного. Притихший в углу Минго тер свою ушибленную шею и смотрел в пол. Толетано засунул руки в карманы. Он явно был не согласен с аргументами Лазарио.
Лазарио повернулся к нему.
— Винсент, ты был когда-нибудь влюблен?
Толетано считал, что да.
— Да, два раза, — лицо его смягчилось. — Два раза. Потрясающе, но грустно. Это больно так… — он тронул грудь в районе сердца, — здесь.
— Ты был влюблен в американку?
— Прекрасная американская девушка. В Стоктоне. Блондинка.
— И ты просил ее выйти за тебя замуж?
— Постоянно. Каждую минуту.
— И почему же ничего не получилось?
— Она была американка. Я был филиппинцем.
— Вот, Винсент, то же самое у Минго, понимаешь? Она японка по происхождению. Он — филиппинец. Мы должны быть выше предрассудков. Человеческое сердце не ведает ни рас, ни вероисповедания, ни цвета.
Толетано покачал головой в сомнении.
— Хороший филиппинец всегда чует японское. Тут разница. Американская девушка — это одно, японка — совсем другое.
Но Лазарио не принял этого аргумента.
— Любовь очень демократична, Винсент. Национальность — это случайность. Ты сказал, что был влюблен два раза. Кто была вторая девушка?
Винсент вздохнул.
— Она была тоже американка, блондинка. Она уехала в Сан-Франциско. Я поехал за ней.
Лазарио развел руки.
— Ну вот, видишь?
Гонзалес вынул сигару изо рта и стряхнул пепел.
— Может быть, лучше, — сказал он, — если бы Минго влюбился в американскую девушку?
— Мэри Осака — американская девушка, — сказал Минго. — Сто процентов. Образованная, Институт прикладного искусства.
Лазарио подошел к премированному боксеру и положил руку на его плечо.
— Знаешь, друг мой, Гонзалес. Поставь себя на место Минго. Мы все филиппинцы. Все мы хорошо знаем, как тяжела жизнь филиппинцев в Соединенных Штатах. Как можно ожидать справедливости к себе, если мы сами вторгаемся в жизнь одного из наших собратьев? Он любит эту девушку, эту Мэри Осаку. Ты вот, Джулио, был ты влюблен когда-нибудь?
Гонзалес гордо расправил свои могучие плечи.
— Четыре раза, — сказал он. — Все — американские девушки, лучшие на всем Тихоокеанском побережье.
— И что случилось?
— Было здорово. Я женился на них всех. Потом развелся.
Лазарио задумался на мгновение, потом взял бойца за плечи и развернул в сторону сжавшегося в углу Минго.
— Посмотри на него, Джулио. Вот он — маленький, тщедушный филиппинец. Он твой соотечественник, Джулио, брат твоих братьев. Но ты сильный человек, Джулио, великий среднетяжеловес со смертельным левым боковым. Ты удачлив, красив и обаятелен. Женщины падают к твоим ногам. Ты вынужден отбиваться от них кулаками. И посмотри на него! Застенчивый, пугливый. Он нуждается в поддержке такого тигра, как ты. Почему он не должен жениться на этой девушке? В конце концов, она, возможно, лучшая из тех, что он смог найти.
Гонзалес вытянул губы вдоль сигары, и задумчиво покрутил ее зубами.
— Ладно, — сказал он наконец, — Джулио Гонзалес говорит — окей.
Заплаканный Минго, ссутулившись, стоял в углу, руки его свисали, как сломанные ветви по бокам.
Гонзалес шагнул вперед.
— Минго, ты хочешь жениться на этой женщине?
— Мэри Осака, — застонал Минго, — я люблю тебя.
Гонзалес вытащил связку ключей из кармана.
— Вот. У меня «Паккард» — родстер, белые покрышки, красная кожаная обивка, развивает сто десять миль в час. Бери, Минго. Езжай в Лас-Вегас и женись сегодня ночью.
Минго поднял благодарный взор на него, медленно опустился на колени, взял руку, держащую ключи, и стал целовать, орошая немало слезами и слюной. Гонзалес попытался высвободить руку. Но Минго не выпускал.
— Благослови тебя Господь, Джулио.
Гонзалес бросил ключи на пол, выдернул руку и спешно вышел из комнаты. Лазарио и Толетано стояли с открытыми от изумления ртами. Потом на цыпочках тоже вышли из комнаты.
Новоиспеченный Минго Матео торжественно вышел из задней комнаты бильярдной Батана. Лицо его сияло, глаза светились, губы расплывались в широкой улыбке. Позвякивая ключами, он остановился у табачного отдела и заказал сигару. Сняв золотое бумажное колечко с нее, он надел его на палец, вытянул руку перед собой, окинул удовлетворенным взором и произнес:
— Мистер Минго Матео!
На стене висел телефон. Он выудил монету из кармана, шесть раз провернул колесо номеронабирателя и жадно приник к трубке. Ее «алло» прозвучало песней для него.
