свою сторону читателя. В первую очередь – государя, но не только его или их. Есть и другие социальные группы, которые он вовлекает в заочный диалог с собой и чьего понимания добивается;
– в этой связи отметим, что в очередной раз возможны аналогии с зарождающимся политическим сообществом и – что было более близко флорентийцу – зарождающейся средой политических аналитиков, к которой в данном случае, как мне кажется, и обращается Макиавелли;
– в азарте своих интеллектуальных рассуждений автор забывает об одной из главных целей своего труда – создании интеллектуального базиса для освобождения Италии – и в своих посылках разбирает действия завоевателя собственной страны. Это обстоятельство лишний раз подчеркивает, что флорентийец ориентируется на универсальность своего труда. Он готов рассмотреть любые политические позиции и дать интеллектуальный ответ по поводу лучшего решения проблем;
– обратим внимание на значение, которое автор придавал союзникам в ходе завоевательной войны;
– наконец, выделим снова присутствие личностного характера в изложении материала. Рекомендации Никколо Синьории в отношении дипломатических решений не учитывались правительством. Традиционное для того времени отсутствие у Флоренции динамичной инициативы во внешней политике вызывало у Макиавелли раздражение и критику[228].
В бытность свою секретарем он ничего не мог поделать с властями. Время для расплаты отчасти настало, когда он стал осмысливать былой опыт в своих книгах. В данном случае он указывает на опасность, которую представляла Франция времен вмешательства в итальянские дела при Людовике XII.
И, однако, не успел он войти в Милан, как предпринял обратное: помог папе Александру захватить Романью. И не заметил, что этим самым подрывает свое могущество, отталкивает союзников и тех, кто вверился его покровительству, и к тому же значительно укрепляет светскую власть папства, которое из без того крепко властью духовной. Совершив первую ошибку, он вынужден был идти дальше тем же путем, так что ему пришлось самому явиться в Италию, чтобы обуздать честолюбие Александра и не дать ему завладеть Тосканой. Но Людовику как будто мало было того, что он усилил Церковь и оттолкнул союзников: домогаясь Неаполитанского королевства, он разделил его с королем Испании, то есть призвал в Италию, где сам был властелином, равного по силе соперника, – как видно, затем, чтобы недовольным и честолюбцам было у кого искать прибежища. Изгнав короля, который мог стать его данником, он призвал в королевство государя, который мог изгнать его самого.
В очередной раз – типичный для Макиавелли прием, когда он откровенно пристрастно интерпретирует исторические события для того, чтобы подтвердить свой ранее высказанный тезис. С одной стороны, автор сознательно закрывает глаза на то, что противоречило его концепции. Так, следует учитывать, что Людовик XII был союзником Борджиа, и королевская честь (не пустое словосочетание) заставляла его выполнять взаимные предварительные договоренности, в том числе в отношении Романьи, которая, как-никак, юридически входила в состав папских владений. Кроме того, французы ни перед началом кампании, ни в ходе ее не ставили своей целью единолично доминировать в Италии, не говоря о захвате всей страны. Макиавелли здесь, возможно подсознательно, проецирует на французского короля роль государя-объединителя, которому и ради которого во многом и писал данную книгу.
Что касается союза между Людовиком XII и Фердинандом, то он касался именно раздела неаполитанского королевства. По договору от 11 ноября 1500 года члены альянса поделили это государство: французский король должен был получить территориально меньше Испании, но также титул короля Неаполя. Фердинанду отходили куда большие территории, к тому же он получал титул герцога. Сделка получила благословение и была одобрена папой Александром под предлогом, что неаполитанский король Фредерик вошел в сговор с турецким султаном. Причиной альянса со стороны Людовика был, возможно, негативный опыт его отца Карла как раз в Неаполе. Очевидно, что он не хотел быть втянутым в распри в данном королевстве и предпочитал довольствоваться меньшим, получив, правда, хорошие шансы на реализацию своей основной цели – восстановление прав на Неаполитанское королевство, пусть и путем потери части его территории.
Исследователи периодически указывали на некоторую неточность, свойственную Макиавелли в его исторических примерах, подчеркивая вместе с тем одновременно оригинальность рассуждений и выводов[229]. Однако автор в данном случае и не собирался, как мне представляется, излагать и комментировать историю современных ему французских вторжений в Италию. Он создавал модель успешного вторжения в условиях многополярного окружения, основываясь на опыте древнего Рима. Причем модель выглядела весьма эффективной. Вообще следует в очередной раз учитывать, что обращение к истории для Макиавелли – только прием для подтверждения своих максим.
Поистине страсть к завоеваниям – дело естественное и обычное; и тех, кто учитывает при этом свои возможности, все одобрят или же никто не осудит; но достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих возможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой.
Очень многозначное предложение. По Юсиму оно звучит следующим образом: «Разумеется, желание приобретать – вещь вполне обычная и естественная, и когда люди стремятся к этому в меру своих сил, их будут хвалить, а не осуждать, но когда они не могут и все же добиваются приобретений любой ценой, то в этом заключается ошибка, достойная порицания». Согласно Фельдштейну: «Стремление к завоеваниям – вещь, конечно, очень естественная и обыкновенная; когда люди делают для этого все, что могут, их всегда будут хвалить, а не осуждать; но когда у них нет на это сил, а они хотят завоевывать во что бы то ни стало, то это уже ошибка, которую надо осудить».
Здесь Макиавелли снова исходит из того, что существует целая группа независимых аналитиков, комментаторов, обозревателей, словом, относительно отстраненных членов политического сообщества, которые являются зрителями и комментаторами, а по временам – участниками политического процесса. Сделано это было явно исходя из собственного опыта. Если учесть особенности его очень характерной переписки с друзьями, то ничего странного в таком тезисе не было.
Франции стоило бы попытаться овладеть Неаполем, если бы она могла сделать это своими силами, но она не должна была добиваться его ценою раздела. Если раздел Ломбардии с венецианцами еще можно оправдать тем, что он позволил королю утвердиться в Италии, то этот второй раздел достоин лишь осуждения, ибо не может быть оправдан подобной необходимостью.
Опять геополитические шахматы. Следует попытка рассчитать условия, при которых могла бы осуществиться некая комбинация. Видно, что автору «Государя» такой подход крайне нравится. Макиавелли эмоционально живет подобными рассуждениями. Они были органичными и для него и, по крайней мере, для круга его друзей и товарищей. Можно предположить, что в то время это был
