Сев на скамейку в парке, Катя наклонилась, подняла с земли опавший кленовый лист. Почти зеленый, лишь слегка тронутый желтизной. Скоро их много будет, желтых листьев под людскими ногами. И дождь их к земле прибьет. А потом еще и на костре их сожгут. А они все равно будут падать, падать на землю с тихим достоинством красивого умирания. Делать свое природное дело. Исполнять функцию. Так устроена наша жизнь – все живое должно исполнять свою функцию. Во всем происходящем заложен свой смысл. Если судьба определила тебя на какое-то место – будь добр, исполняй. И нечего паниковать – сможешь, не сможешь…
В самом деле – чего уж так паниковать-то? Не курсы же кройки и шитья у нее за плечами, а какой-никакой, но психфак! Да, нет у нее сейчас ни знаний, ни навыков по специализации. Нечем пока ей помочь мальчику Алеше Вяткину, которого судьба вполне сознательно отодвинула от материнской любви. (Да будь она вообще неладна, эта материнская любовь, везде с нею что-то не так происходит!) Или… Или вовсе тут не в особых психологических знаниях дело? А в чем тогда? В ее личных страхах и комплексах? А что? Вполне может быть… Наверное, следует для начала из собственной дочерней нелюбви как-то выплюхаться? Хороший вопрос, конечно. Почти риторический. Как? Как ей из этой нелюбви выбраться, очень уж плохо, даже домой идти не хочется? Совсем не хочется. А надо. Вон телефон в сумке звонит-надрывается. Наверняка это мама ее потеряла. Надо вставать со скамейки, идти домой.
– Где ты все бродишь, Екатерина? Я тебе звоню, звоню… – выглянула из спальни мама, когда она, открыв дверь, тихо вошла в прихожую.
– Я не слышала, мам. Извини. Телефон в сумке был.
– А где ты была-то? К подружке какой заходила, что ли?
– Нет. Я просто гуляла. На улице так хорошо…
– Так позвонила бы, я же волнуюсь! Ужинать будешь?
– Нет. Я потом, попозже. А Милка дома?
– Дома, дома… Вон в комнате сидит, рыдает. И чего рыдает, спрашивается? Нервная такая стала, ничего сказать нельзя! Я же ей не чужая, я же ей мать все-таки… Вот скажи мне хотя бы ты, Екатерина: разве могут быть какие-то обиды на мать? Разве может мать родной дочери желать плохого? Я ведь только добра хочу… Ты иди, поговори с ней.
– Ладно, мам. Поговорю.
– Ага… А я спать пойду. Устала сегодня, как собака. На работе дел полно, со свадьбой этой сплошные хлопоты…
Зевнув и содрогнувшись большим телом, она еще постояла немного в прихожей, нахмурив брови и будто пытаясь вспомнить что-то важное, потом махнула рукой и скрылась в спальне, плотно прикрыв за собой дверь.
Милка лежала на своей кровати, вытянувшись в струнку и обняв подушку. Чувствовалось в ее позе крайнее напряжение – плечи мелко подрагивали, дыхание было отрывистым, истомленно-слезным.
– Ну, Милк… Чего случилось-то? – тронула она ее за плечо.
Казалось, Милка только и ждала этого прикосновения – тут же подскочила пружинкой, села, поджав под себя ноги, заговорила быстрым горячим шепотом, проглатывая концы слов:
– Нет, я не могу, я честное слово не могу так больше! Не могу! Катька, она ж меня сейчас… Она меня наизнанку всю вывернула! Ты не представляешь даже, как это… Как это противно, Катька! Я не могу, не могу!
– Да объясни толком, чего случилось-то!
– Нет, ну я понимаю: в сумке у меня все проверить, в телефоне пошнырять – это еще куда ни шло… Но учить меня… учить меня, как надо с мужиком спать… Она что, и правда думает, я идиотка-девственница, что ли? В двадцать восемь лет? Катьк, ты бы слышала, каким тоном она мне все это… С каким удовольствием… Фу, как мне противно, Катька!
– Ой, да ладно тебе! – грустно улыбнувшись, шепотом проговорила Катя. – Я уж думала, и впрямь что-то совсем из ряда вон произошло… Ты же знаешь нашу маму – она вроде как из добрых побуждений это делает. А побуждения из нее сами по себе произрастают, независимо от нашего к ним отношения. Так что…
– Катька! И ты! И ты туда же! Да как ты не понимаешь, что она скоро своими побуждениями меня с ума сведет! И тебя тоже! Мы что, не люди, что ли? Мы – ее личные вещи, да? Можно руками вовнутрь залезть и пошуровать там в свое удовольствие?
– Мы – ее дети, Милк.
– Ага, дети… Было у хорошей матери двое послушных дочек, теперь еще и сыночек появится. Как дополнительное удовольствие для лишнего пригляду. Ты думаешь, она нас со Стасом после свадьбы в покое оставит? Как бы не так! Будет стоять у постели и свечку держать! И советы давать, как и что делать! Нет, я с ума с ней сойду…
– Знаешь, Милк… Я сегодня в детдоме мальчика одного видела, Алешу Вяткина. У него хорошая мама была – безо всяких там отклонений. Обыкновенная женщина, в общем. Любила, воспитывала, в детский садик водила. А потом взяла и передумала быть матерью. Представляешь?
– Ну, и что? Это ты сейчас к чему говоришь?
– Да так, ни к чему… Просто ему очень плохо сейчас, Алеше Вяткину. Была у него мама – и не стало мамы.
– И тебе его жалко, да?
– Конечно, жалко. Даже не то слово – жалко. Вот каково теперь ему, а? Я в принципе эту ситуацию не понимаю, Милк…
– Жалко, говоришь, тебе мальчика, да? А ты не подумала о том, что, может, ему как раз больше повезло, чем нам с тобой? Не подумала?
– Господи, да что ты такое говоришь! Опомнись, Милка! Да как у тебя язык повернулся…
Катя в ужасе потянулась к сестре, но Милка, оттолкнув ее руки, злобно заколотила кулачками в подушку, закашлялась, просипела, захлебываясь тихой яростью:
– Дура! Дура ты, Катька! И ты туда же! Чего вам всем от меня надо? Отстаньте вы от меня со своей проклятой любовью! Не надо мне от вас ничего, только отстаньте… Не хочу, не хочу!
– Милк, да я вовсе ничего такого не хотела…
– Уйди! Уйди лучше! Мамочке вон иди расскажи про своего Алешу Вяткина, поняла? Ей понравится, она еще одну медаль себе на грудь повесит! За то, что нас в детдом не отдала! А от меня отстань!
Милка подняла на нее бледное, мокрое, в ярких конопушках лицо, и Катя испуганно отпрянула, встала с кровати, сделала шаг к двери. Потом еще шаг. Милкин злобный взгляд будто толкал ее в грудь – и впрямь захотелось уйти, скрыться от него, сбежать поскорее. Но в то же время – не чужой же человек перед ней сидит, сестра все-таки. Вроде как поддержать ее надо в смятенном душевном состоянии.
– Ну, чего застыла? Прошу же – уйди… – сдавленно прошептала Милка и снова упала лицом в подушку. Дрогнув субтильными плечиками, чуть повернула голову, произнесла глухо: – Правда, Катьк, уйди… Я так быстрее успокоюсь, честное слово…
Пожав плечами, Катя вышла за дверь, на цыпочках прокралась мимо маминой спальни. Зайдя на кухню, потрогала стоящий на плите чайник – горячий еще. Налила кипятку, села за стол, автоматически принялась крутить в чашке заварочный пакетик за веревочку. Вздохнула тяжело. Странная какая-то Милка стала, слишком уж дерганая. Раньше такой не была. Раньше и более нелепые мамины педагогические экзерсисы мимо нее стороной проходили, наоборот, больше на «ха-ха» их воспринимала. И вдруг – такая невротическая реакция…Что это с ней? Вроде радоваться должна – замуж выходит. А может, именно поэтому истерит? Говорят, все невесты перед свадьбой нервными становятся. Хоть бы одним глазком на этого Стаса поглядеть, что там за жених такой. Странно, почему он у них в доме даже не появляется? Хотя чего тут странного, и без того все понятно. Все как в частушке – мимо тещиного дома я спокойно не пройду…
