– Что ж ты ее, маленькую и слабенькую, одну-то оставил? И остался бы там, что ж…
И опять он не заметил ее издевки. Помолчал, потом заглянул прямо в глаза уже с той, с прежней горестной пронзительностью.
– Да я бы остался, конечно. Только не могу, Катюнь… Я маме обещал ночевать домой приходить. Уговор у нас с ней такой. Чтобы все приличия соблюдены были.
– Да чихать я хотела на ваш уговор! Кому нужны ваши уговоры, сам подумай!
– Да как же чихать? У нас же это… семейное торжество скоро… Милкина свадьба, люди соберутся, все чин чинарем будет. У нас же семья, Катюнь, с этим надо считаться.
– Ну да. Ишь как ты насобачился – прямо по маминому тексту чешешь. Здорово она тебя обработала. Хлыстом стеганула – и ты к ноге.
– Не говори так, дочка. Не надо так зло говорить про маму. Она же как лучше хочет. Для тебя, для Милки.
– А может, для себя? При чем тут мы с Милкой?
– Нет, не думаю, что для себя. Для вас, конечно. Она вас любит. Конечно, мама у нас очень властная, но что делать – какая есть. Другой матери у вас не будет. И любить она вас по-другому уже не научится.
– А ты действительно думаешь, она нас… любит? То, что она творит сейчас с Милкой, это… любовь, по-твоему?!
– А что она творит?
– Да она каждый ее шаг пытается контролировать! До смешного! До абсурда!
– Значит, на то у нее свои причины есть, дочка.
– Да какие, какие причины?
– Ладно, я тебе скажу какие. Только ты маме не говори, что я тебе разболтал. Обещаешь?
Она лишь кивнула в недоумении. Что-то послышалось ей в отцовском голосе нехорошее, и она замолчала, напряглась в ожидании. Даже вдруг неловко стало за свою горячность.
– Ну же! Говори, пап.
– В общем, тут такое дело получилось… Связалась наша Милка с нехорошей компанией. Ты же знаешь, с кем она дружит – со шпаной на мотоциклах. Ну, и втянули они ее. Наркотой баловаться начала.
– Да ты что?!
Отстранившись от отца, Катя в ужасе прижала ладошки ко рту, мелко затрясла головой. Все, что угодно, готова была услышать, только не это. Чтобы Милка, и наркотой…
– Да, Катюнь, все так и было. Ох и согрешили мы с ней, вспомнить страшно! Ночи напролет по городу колесили, в компаниях искали. Найдем, вытащим, домой привезем. Сначала я отпуск брал, с ней сидел, потом – мама…
– И… что? Все-таки справились, да? А как?
– Ну, ты же знаешь маму… Она всю милицию на уши подняла, такой тарарам устроила, чтобы эти компании разогнать! Ни одного Милкиного приятеля в городе не осталось. Уничтожила проблему на корню, в общем. Чего ей это стоило, каких сил и нервов, только я один знаю. А ты говоришь, не любит…
– Пап, но я же не знала… А почему вы мне ничего не рассказывали?
– Так мама и не велела. Она решила, что тебе об этом знать не надо. Ну, чтобы у тебя и мысли об этой отраве в голове никакой не было. Даже обиняком, даже в разговорах не мелькала.
– Ну да… А то я сама не соображу… Что я, малолетка неразумная?
– Выходит, неразумная, если в историю вляпалась. Мама говорит, она тебя чуть ли не из притона вытащила.
– Пап! Ну что ты ерунду говоришь! Какой притон, неправда все это! Просто так получилось… Совпало так случайно… Ты-то мне веришь, пап?
– Да ладно, не обижайся. Говорят, кто обжегся на молоке, на воду дует. И не говори больше, что мама вас с Милкой не любит. Просто она любит – именно так. Как малолеток неразумных, это ты правильно сказала. Ну что, пойдем спать, что ли? А то у меня глаза слипаются. Спасибо, что накормила. И за разговор спасибо.
– Да ладно…
– Спокойной ночи, дочка.
– Спокойной ночи, пап…
Она долго еще не могла уснуть, ворочалась под одеялом, стараясь принять в себя полученную информацию. Милка тоже спала плохо, стонала во сне, бормотала что-то обиженное и бессвязное. Сон сморил только под утро – будто в пропасть упала. Долетела до дна, оттолкнулась ногами и снова полетела вверх, на зов исходящего звоном будильника. Пора подниматься, пора идти на работу…
– Ну как ты, Екатерина, освоилась немного?
Алена Алексеевна вошла в кабинет, красиво неся свое стройное тело в идеально сидящем костюмчике, красиво уселась на стул, закинув ногу на ногу. И улыбнулась так, что Катя поневоле тоже растянула губы в ответной улыбке. Все-таки обаяние – вещь опасная. Очень уж хочется поплыть ему навстречу, потакая ответной приветливостью, хочется кивнуть радостно – да, мол, конечно, освоилась. Все хорошо, прекрасная маркиза. И очень трудно выставить навстречу прекрасному обаянию честную правду-матку. Трудно, но надо.
– Да как вам сказать… Не знаю я, Алена Алексеевна. Боюсь, не получится у меня ничего.
– Да ладно… – продолжая улыбаться, чуть подняла бровки директриса, – откуда такие быстрые выводы? А Лариса, наоборот, тебя вчера похвалила…
– Алена Алексеевна, а можно мне посмотреть дело Алеши Вяткина? – неожиданно для себя вдруг спросила Катя.
– Алеши Вяткина? Ах да, это малыш из младшей группы… А что, собственно, тебе хочется о нем узнать?
– Да просто ситуация для меня очень странная… У нас же все дети из неблагополучных семей, а тут…
– Да, понимаю, о чем ты. Ох уж эта Наталья, делать ей, наверное, больше нечего! Всем насплетничала и тебя не обошла, значит.
– Какая Наталья? Я не знаю никакой Натальи… А кто это?
– Да это уборщица наша, Наталья Петрова. Она сама родом из Ново-Матвеева и семью Алеши хорошо знала. Вот и затеяла тут Санту-Барбару с выходом из-за печки. Может, и в самом деле Алешина мать сознательно сама себя под лишение родительских прав подвела, я не знаю, а только в деле Алешином ничего такого нет. Там решение суда есть о лишении родительских прав, совершенно типовым слогом написанное.
– А вам не кажется все это странным, Алена Алексеевна? Сама суть истории? Говорят, дыма без огня не бывает… Чтобы нормальная мать, непьющая, адекватная… Такого же в принципе не может быть!
– Я не знаю, Катя. Здесь каждый ребенок со своей историей, одна горше другой. А многие люди так устроены: любят под маской жалости чужое горе перемыть, посмаковать подробности. Вот как с Алешей Вяткиным, например. Ну ладно, Наталья, она у нас недалекого ума девушка, с нее много не спросишь. Но воспитатели-то! Ведут себя как сплетницы на деревенской скамеечке!
– Так они ж не со зла, наверное. Они вроде как сочувствуют.
– Ну, не будь такой идеалисткой… Истинное сочувствие, оно страстных подробностей не жаждет. Ладно, я с этой Натальей сама разберусь, не забивай голову… Я, собственно, по делу к тебе зашла, с предложением. На семинар по проблемам детской психологии поедешь? Хороший семинар, двухнедельный. Послушаешь, поучишься, литературы нужной прикупишь.
– Ой, я не знаю… А когда?
– Через две недели.
