Казаки быстро приладили к мачтам петли, потащили к ним шоринских людей. Тащили и приговаривали: «Скоро и до гостя Василия доберемся, дай срок». Повесили приказчиков и принялись за стрелецкого полусотника, целовальников.
Разину тем временем поднесли чарку вина. Атаман выпил и, не ев с утра, быстро захмелел.
— Где спрятали деньги? — набросился он на целовальников. Те упали перед ним на колени.
— Нет у нас, батюшка, денег, не торговали мы нынче. Есть лишь путевая казна, возьми, не прогневайся.
— Не торговали? — распалялся Разин. — А что же вы, сукины дети, в Симбирске да в Казани делали? — Степан выпил еще чарку и совсем захмелел.
— А ну тащи огонь, робята, поджарим сучье племя.
Не только нас огнем пытать. Мы тоже не лыком шиты. Казаки притащили жаровни, стали класть огонь и раскаленные прутья на спины целовальникам. Те корчились, вопили, но о деньгах молчали.
— Зарубить их, — сказал Разин и повернулся к Кузьме Кереитову, который вез колодников. — А тебе мы почет воздадим. Ведь ты царский служилый человек. А пука раздеть его, братцы!
Провожатого раздели и посадили на песок. В руки ему Разин дал ларец от государевой казны.
— Вот и сиди тут, охраняй казну, пока мы из Персии не вернемся, а тронешься с места, из-под земли достанем, изрубим в куски.
Мелкой дрожью трясся от страха Кузьма; прикрывал свою наготу ларцом. А казаки смеялись…
Потом здесь же, на берегу Волги, они устроили свой первый дуван. С насадов стащили в общую кучу все товары, сюда же бросили одежду с убитых людей, собрали всю захваченную на судах казну. Делили долго, истово, по справедливости и поровну, чтоб каждому досталось без убыли и прибыли.
На свои струги казаки перетащили с насадов легкие медные пушечки, ружья, огненный припас. Царские, патриаршие и купеческие знамена разорвали в клочья и бросили в воду, захваченные струги присоединили к своим, рассадили в них новоприбылых людей.
Вскоре атаман приказал свертывать стан.
Весело переговаривались казаки в стругах, поглядывали на своего атамана. И впрямь настоящий атаман Степан Тимофеевич.
А Разин сидел хмурый. Он знал за собой приливы этой неистовой дикой злобы, когда темнеет разум и появляется неутолимое желание все крушить и уничтожать. Степан снова вспоминал купеческих приказчиков, их угодливые, сытые, лица, видел ненависть в глазах стрелецкого полусотника, и снова ярость охватывала его и застилала глаза. Только бы еще где-нибудь добраться до этих воеводских прихвостней, увидеть, как дрожат их руки, как лепечут они жалкие слова пощады под саблями и пиками его казаков.
Понимал Разин, что после ограбления каравана с государевым и патриаршим насадами милости ему ждать больше нельзя. Завтра об этом узнают в Царицыне, а через короткое время — в Москве. И тогда жди новых бед, В иные дни его и всех казаков уже ждало бы самое жестоков наказание. Такое неслыханное дело карали на Москве смертью. Но ныне до Москвы было далеко. Да и что может с ним сделать великий государь, если две тысячи казаков идут за своим атаманом. Волга пустынна. Стрельцов здесь мало. Хилков и Унковский сидят за крепостными стенами. Другие городки, почитай, совсем открыты. Попробуй возьми его. А что будет потом… это дело еще далекое. Сейчас же сила на его, Разина, стороне. А больше думать пока не о чем.
В ночь на 25 мая разинские струги достигли Царицына. Казаки пригребли под самый город, выскочили из лодок и бросились с ходу на крепостные стены, обстреляли стрельцов из пушек и ружей.
…Вскочил воевода с мягкой перины, напялил впопыхах кафтан чуть не на голое тело, не умывшись, выбежал из хоромов.
На валу уже толпились стрельцы, бегал вдоль вала стрелецкий голова, давал приказы, а внизу, на берегу Волги, в кромешной безлунной черноте копошились люди, слышался плеск весел подходивших стругов. С реки тянуло порохом, но казаки больше не стреляли.
Вдруг с берега послышался голос: «Не стреляйте! К воеводе вашему Унковскому идет для переговоров посланный атамана нашего Степана Тимофеевича Разина войсковой есаул Иван Черноярец!» И тут же из темноты вынырнул человек, которого чуть поодаль сопровождала два казака.
Не торопясь и с достоинством говорил Иван Черноярец. Сказал он, что войско хочет взять на грабеж и поток струг ненавистного казакам и всем простым людям стольника Льва Плещеева, а также разорить до основания все животы шаховой области купчины, который зимовал на Царицыне и ныне все еще укрывается там. «Если не исполните волю войска нашего, — закончил Черноярец, — город твой, воевода, с боем возьмем, а тебя и всех людей перебьем».
Тут же ответил воевода Андрей Унковский, истовый слуга великого государя. В гневе затряс он жиденькой бороденкой, забрызгал слюной: «Скажи своему воровскому атаману, что забыли вы, казаки, страх божий и великую милость к вам государя и царя всея Руси благоверного Алексея Михайловича, воруете на Волге и нарушаете крестное целованье. Превеликая казнь и опала ждет вас за разоренье государева, патриаршего и купеческого насадов!»
Еще говорил воевода, а Иван Черноярец уже исчез, и тут же казаки ударили по городу из небольших пушечек и пищалей и с криком пошли на вал. Стрельцы оробели, замешкались, и этой заминки казакам хватило, чтоб совсем было пробиться в крепость, но воевода Унковский забегал по стрелецким рядам, заорал на стрельцов, собрались те с духом, стали палить вниз, спихивать казаков с вала. Еще несколько раз за ночь ходили казаки на жестокие приступы, а с рассветом отступились, побросались в струги и поплыли к Сарпинскому острову, что стоял неподалеку от города. Воевода же заперся в крепости.
Наутро Разин собрал казаков на круг. Что делать дальше? Брать ли Царицын приступом или уйти от города ни с чем. Те, кто был помоложе, поотчаянней, вопили за приступ, но казаки постарше, поопытней не хотели спешить. Потом говорили есаулы и сам атаман. Отчаянных поумерили. Брать Царицын — значило начинать открытую войну с царем, вызвать на себя из Москвы большие воеводские рати. А к добру это не приведет. Придут воеводы, выбьют казаков из Царицына, заступят путь на Дон; куда тогда деваться с царицынскими зипунами? Бежать в степь, сгинуть там вовсе под ударами татар и калмыков? Снова послал атаман Черноярца к Унковскому.
В большом томлении вышел на стену старый воевода. Долго говорил Черноярец, грозил воеводе, называл его изменником государевым, выводил, что теснит и не любит он казаков и всех простых людей, насильничает над посадскими, норовит всячески приказным, купчинам, откупщикам мучить народ. А потом, выговорив все, передал решение Войскового круга отойти войску от города, не чинить кроворазлитья со стрельцами, только пусть выдаст воевода казакам наковальню и всякую кузнечную снасть для войсковых кузнечных дел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
