как и обреченные, уныло шаркая по дороге сапогами. Но она боялась испугать Меира, который уснул у нее на руках. Если уж суждена сыну смерть в эту ночь, то пусть хоть поспит спокойно оставшееся время. И Броня крепче прижимала к себе теплое, разморенное тельце мальчика, будто это была ее единственная защита и опора в сошедшем с ума мире.
Она тоже поставит сына за своей спиной, постарается прикрыть его от пуль. Ну а дальше… дальше ему придется самому выбираться из оврага, полного мертвых тел. Он сильный. Он сможет. Он очень большой мальчик для своего возраста. Броня повторяла себе это снова и снова, целуя светлые пушистые волосы сына.
Когда лунный блин вновь растекся по небесной черной сковороде непропеченным тестом, Броня увидела, что овраг близко. Тех, кто был в колонне первыми, уже ставили к краю. Она прижала головку мальчика к плечу, осторожно пробуждая его от сна. Зашептала горячо в маленькое ухо:
– Меир, малыш, слушай меня, слушай внимательно. Сейчас мы упадем, но ты ничего не бойся, мама тебя защитит. Да. Когда упадем, то ты должен ползти. Ползти до тех пор, пока не выберешься в лес. Меня не жди, ползи сам, ты понял?
Мальчик кивнул и попытался заговорить, но Броня не позволила.
– Меир, нет времени, слушай, – она успокаивающе коснулась губами прохладной детской щечки, с трудом сдержала рыдание. – Слушай, малыш. Ты выберешься в лес, а потом побежишь. Ты будешь бежать так быстро, как только сможешь. Бежать, пока не выбежишь к деревне. Там ты скажешь, что тебя зовут Миша. Запомни, сынок, Миша. Ты потерялся. Ты так скажешь, хорошо?
Меир опять кивнул. Мама говорила странные вещи, но вся жизнь стала какой-то странной и непонятной, и он уже понимал, что нужно просто слушаться маму, а потом она все объяснит. Бывает, что взрослые не могут объяснить все сразу, приходится ждать. Он опять кивнул, чтобы мама успокоилась. Он все сделает, как она сказала.
– Тебя зовут Миша. Ты потерялся, – вновь и вновь повторяла Броня, благословляя светлые волосы сына и его серо-голубые глаза. – Миша. Потерялся.
– Но, мама, я ведь не могу потеряться надолго, – все же возразил Меир.
– Конечно, нет, дорогой! – Броня опять скользнула сухими горячечными губами по личику сына. – Я тебя найду. Обязательно найду. Но чуточку позже. Ты главное не забудь: тебя зовут Миша, и ты потерялся. Это будет как бы наш пароль. Такой знак, который поможет мне тебя найти. Понимаешь?
– Да, мама, – Меир обнял мать за шею, прижался крепко. – Если я скажу, что меня зовут Миша, ты меня быстрее найдешь, так?
– Так, так, – Броня даже улыбнулась сыну – у нее хватило на это сил.
Она продолжала улыбаться, становясь у края оврага и закрывая своим телом сына.
– Миша, потерялся, – шептала она и чувствовала, как мальчик кивает в ответ.
И когда пули вошли в ее хрупкое тело, разрывая его, превращая в кусок мяса, в последнюю секунду она толкнула сына как можно дальше в овраг, подальше от края, и упала сверху, закрывая его от шальной пули, от яростных автоматных очередей, которыми те, кто стрелял, иногда крестили яму.
***
Гельмут фон Лаубе, бывший профессор истории, уважаемый член университетского сообщества, вскочил с кровати, взвизгивая, как женщина, увидавшая мышь. Он всхлипывал от ужаса и не мог остановиться.
– Это сон, всего лишь сон, – уговаривал он себя. – Страшный сон. Незачем было читать на ночь газеты. И вообще… Нужно есть поменьше жирного. Врачи говорят, что в моем возрасте это вредно. А еще надо бы купить матрац помягче. Старым костям тяжело на жестком. Да-да, тяжело…
Обыденные слова немного успокоили его. Из открытого окна по-прежнему плыли душные волны. А ведь обещали дождь, и он надеялся на облегчение прохлады. Но нет. Наверное, эти жуткие сны из-за такой духоты. Ведь действительно нечем дышать!
Он вспомнил сон и задрожал.
Во сне он опять был маленьким мальчиком. Ночная тьма окутывала его, но он угадывал поблизости движение многих людей. Еще он чувствовал неприятный запах. Так пахло мясо в жару, если слишком долго лежало. Теперь как раз была жара, и мама все время сокрушалась, что все очень быстро портится. Интересно, что же испортилось тут, в ночном лесу?
Иногда сухо трещали выстрелы – ему это напоминало еловые ветки, трещащие в пламени костра, только, конечно, погромче. Женщина с пепельными волосами – мама! – погладила его по голове и толкнула себе за спину. Опять треснули еловые ветки… нет, выстрелы! Женщина толкнула его, и он полетел в глубокую яму, а она упала сверху, буквально вышибив из него дух.
Он чувствовал, как ее тело вдавливает его в пружинящую массу. Попытался вдохнуть – и ядовитые миазмы наполнили легкие, вызывая противную горькую волну тошноты. Жирно пахло гниющим мясом, а еще чем-то горелым, будто подгоревшими на кухне котлетами, но этот мирный домашний запах отчего-то вызывал еще больший ужас, чем гнилая вонь.
– Меня зовут Миша. Я потерялся, – сказал он себе. Кажется, именно это говорила ему женщина перед тем, как столкнуть в яму. – Миша. Потерялся.
И он пополз, проваливаясь в жуткое месиво. Но каждое движение подталкивало его к краю ямы. Подальше от тех, кто трещал выстрелами там, наверху. Он полз, упираясь в гниющую массу тел, его руки цеплялись за горелые кости, покрытые жиром, его тошнило, но он продолжал бормотать:
– Меня зовут Миша. Я потерялся. Мама меня найдет, если я буду говорить, что меня зовут Миша, и я потерялся.
Эти слова были единственным разумным и внятным в окружающем кошмаре, и он ухватился за них, как за спасательный круг. Повторяя их, он полз дальше и дальше. В конце концов его рука наткнулась не на мягкую прогнившую плоть, а на древесные корни, торчащие из земли. Он ухватился за них, вспискивая от облегчения. И тут за спиной полыхнуло жаром. Его волосы поднялись от душной волны. Он рванулся вверх, цепляясь за корни и траву, упираясь ногами в осыпающуюся сухую глину, а за спиной бушевало пламя, и жирные мясные запахи забивали рот и нос, не давая дышать…
Лаубе помотал головой и дернул шнурок торшера. Уютный желтый свет прогнал кошмар, лег мягкими пятнами на ковер, на смятые простыни кровати, осветил темные углы комнаты. Сон все еще не до конца отпустил его. Казалось, что вся квартира пропахла той жирной мясной
