кареглазого, который подбрасывал маленького Меира под потолок и ловил надежными добрыми руками.
Он вспомнил ту, которая много лет считалась его матерью. Ее блестящие светлые волосы, причесанные всегда аккуратно – волосок к волоску, золотые кольца на тонких артистических пальцах… Настоящая арийка, не подкопаешься. В ее глазах никогда не было виноватой грусти, что частенько проскальзывала у той, другой, с пепельными пушистыми волосами, у той, что любила букеты из полевых цветов и всегда ставила их на стол в круглую бордовую вазу…
Лаубе закричал, запрокидывая голову, широко раскрывая тонкогубый рот. На шее его натянулись жилы, и в сердце стучала пронзительная острая боль.
Вся жизнь, вся жизнь была ложью. Настоящий ариец… Лаубе расхохотался, и в этом смехе не было ни грана веселья, лишь темный ужас и разочарование от впустую прошедших лет.
Жара накрыла его с головой, укутала, как душное одеяло, не давала вздохнуть. Жара липла к дряблой от старости коже, шевелила острые стрелки брюк, забиралась под тонкую светлую рубашку. Жара была повсюду, и спасения больше не было. Никто не поставит маленького Меира за спину, не толкнет в овраг, стараясь закрыть его от пуль. Никто не пообещает найти его. Никто не найдет. Он потерялся навсегда.
Он выглянул в окно. Алевтина Петровна шла по улице, колыхаясь, как тесто в квашне, потревоженное неосторожной и неумелой рукой. Меир помнил, что из-за нее плакала мама, а на следующий день они оказались в гетто. Она донесла, эта Алевтина Петровна, донесла, надеясь забрать золото, которое, как она думала, хранилось в старом массивном буфете. Глупая, глупая баба. В этом буфете были только кастрюли и тарелки, а золота не было вовсе.
– Я никогда не буду играть с ее детьми, – сказал Меир. Губы его кривились.
Алевтина Петровна подняла голову.
– Аааааа! Смотрите все, извращенец ищет новую жертву! – завопила она голосом фрау Майер. – Только попробуй еще раз заговорить с моей дочерью! Я тебя в полицию сдам!
А кто такая фрау Майер? Меир не знал никакой фрау Майер. Но зато он видел Алевтину Петровну. Дрянь, жадную дрянь, из-за которой погибла его мать.
Сухо щелкнул затвор охотничьего штуцера, остроголовые патроны маслянисто чавкнули, проталкиваясь в казенник. Меир тщательно прицелился и плавно нажал на курок. Он помнил, что был какой-то мужчина в черной форме офицера СС, который учил его стрелять. Что ж, сейчас эти уроки потребовались…
***
Когда полицейские ворвались в квартиру бывшего университетского профессора истории, он улыбнулся им медленно и печально, и в глазах его скользнуло виноватое и какое-то просящее выражение. Если бы полицейские когда-нибудь видели женщину с пепельными волосами, расстрелянную в далеком сорок третьем где-то в полузабытой Белоруссии, они бы узнали это выражение. Но все полицейские были молоды и ничего не знали про расстрелы над оврагами. Да и какое дело им, немцам, до множества белорусских оврагов, наполненных трупами? И какая им разница, чьи трупы лежат в этих оврагах: евреев, русских, белорусов, кого-то еще… Лишь бы не немецкие!
Тем более, что сейчас трупы усеивали мирную немецкую улицу. Похоже, этот старый профессор попросту сошел с ума от жары. Такое бывает. Жара странно действует на людей.
– Положите штуцер, фон Лаубе, – обратился один из полицейских к старику. – Положите штуцер. Мы гарантируем вам жизнь.
Старик продолжал улыбаться странной виноватой улыбкой.
– Знаете, а ведь папа Дитрих меня даже любил, – признался он негромким, почти что шепчущим голосом, и полицейским пришлось вслушиваться в его медленную речь. – Да-да, он был неплохим отцом, уж поверьте. Он катал меня на плечах, возил на рыбалку, играл со мной в футбол… Да-да, многие мальчишки мечтают о таком отце. Но скажите, чего стоило все это, если он, возможно, командовал теми… теми… кто стрелял над оврагом? Над тем самым оврагом…
Полицейские недоуменно переглянулись. Старик был явно сумасшедший. С ним нужно осторожно, у психов мозги работают не так, как у обычных людей. А этот вон сколько народу перестрелял!
– Я только хотел немного сравнять счет… – маленький Меир улыбнулся. Он увидел, что за спиной полицейских появились двое: высокая стройная женщина с пепельными волосами и ласковым выражением печальных глаз, и черноволосый кареглазый мужчина в форме советского офицера. Женщина кивнула ему и что-то сказала. Меир кивнул ей в ответ.
Полицейские не успели ничего сделать: старый профессор прижал дуло штуцера к подбородку и быстро нажал на курок.
Меир означает – излучающий свет…
Александр КРАМЕР
ПРОВИНЦИАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
1
Некий индивид, так и оставшийся по сегодняшний день инкогнито, снял однажды в аренду на центральной площади районного города N часть нижнего этажа небольшого, но превосходного особняка, принадлежавшего в достопамятные времена купцу первой гильдии Голомазову (по-местному «дом Голомазова»); а до этого, из-за немыслимой стоимости аренды, дом пустовал, и громадные, выходящие на площадь венецианские окна с фронтонами, тимпаны которых были заполнены тритонами и сатирами, играющими на всяческих музыкальных инструментах, производили, особенно по вечерам, когда вся площадь загоралась яркими люминесцентными красками, исключительно неприятное впечатление.
Сразу после того как слух об аренде распространился по городу, у дверей помещения стал по временам появляться карлик с длинной черной косой, одетый в алый ливрейный фрак, на венецианском окне, принадлежащем арендуемой части помещения, повисла плотная малиновая штора, и из-за шторы, чуть только спускались сумерки, стала доноситься громкая фривольная музыка. Между тем, кроме ливрейного карлика, в помещение с парадного входа долгое время больше никто не входил и не выходил, необычайно дразня этим воображение местной публики.
Так продолжалось до тех самых пор, пока разочарование и связанное с ним раздражение обывателей почти достигло своего апогея. Тогда в один распрекрасный вечер, ближе к полуночи, над дверью внезапно загорелся ярко-красный фонарь, а над фронтоном вспыхнула кошмарная карминная надпись: «Дом терпимости».
В это время народу на площади находилось уже совсем мало, и он весь от удивления так и остолбенел; а так как подобная деятельность законом категорически запрещалась и ничего подобного в городе даже представить себе было нельзя, то уже через четверть часа, несмотря на позднее время, возле парадного входа появились стражи порядка и стали требовательно бить в дверь кулаками. Дверь немедленно распахнулась, и карлик услужливо проводил явившихся через пустую гостиную в дальнюю, тоже совершенно пустую, комнату. Здесь их уже ожидал представитель известнейшей адвокатской конторы, популярно объяснивший порядкоблюстителям, что никаких совершенно законов арендатор не нарушает, вывески подобного содержания законом не запрещены, а потому
