Послышались торопливые шаги Кейроля, поднимавшегося по лестнице. Остановившись на пороге зала, он сказал:
— Кажется, мадемуазель, вы были так любезны, что позвали меня? Неужели я так счастлив, что, наконец, снискал вашу благосклонность?
— Вот моя рука, — отвечала просто мадемуазель Серней, протягивая Кейролю белую, тонкую руку, которую он покрыл поцелуями.
Госпожа Деварен вошла вслед за банкиром. Она радостно воскликнула:
— Кейроль, вы женитесь на Жанне не только ради ее прекрасных глаз; я даю ей приданое.
Мишелина бросилась обнимать свою подругу. Начались поздравления, Но Жанна с серьезным видом отвела в сторону Кейроля.
— Я хочу поступить с вами честно, милостивый государь. Я уступаю только уговорам всех, но знайте, что мои чувства не могут скоро измениться. Теперь я даю вам только мою руку.
— Я не смею и думать, что вы меня любите, мадемуазель, — сказал кротко Кейроль. — Вы даете мне вашу руку, а от меня зависит приобрести ваше сердце. Я питаю твердую надежду, что мне удастся достигнуть этого. Верьте, что я глубоко счастлив, благодаря вам, и вся моя жизнь будет доказательством моей благодарности.
Жанна была растрогана. Она посмотрела на Кейроля и не нашла его более таким невзрачным, каким он ей казался всегда. Она дала себе слово сделать все, что будет зависеть от нее, чтобы привязаться к этому человеку.
Серж, прощаясь с госпожой Деварен, сказал ей:
— Взамен того счастья, которое вы мне даете, я могу предложить вам только мою жизнь. Возьмите ее и распоряжайтесь ею.
Госпожа Деварен пристально посмотрела на него и сказала с особенным оттенком:
— Я согласна. С сегодняшнего дня вы принадлежите мне.
Марешаль взял под руку Пьера и, уходя с ним, сказал:
— Князь произнес слова, напоминающие мне Антонио, говорящего жиду в «Венецианском купце»: «Твое золото за фунт моего мяса». Госпожа Деварен любит свою дочь более страшной любовью, чем Шейлок любил золото. Князь сделает хорошо, если сдержит свое слово: будет аккуратен в платежах за доставшееся ему счастье.
VIII
На другой день после этого достопамятного вечера Пьер вновь отправился в Алжир, несмотря на просьбы госпожи Деварен, Желавшей подольше удержать его у себя, Он поехал закончить свои дела и обещал вернуться к свадьбе.
Решившись не роптать на свою судьбу, Пьер готов был выпить до дна чашу своих разочарований. Госпожа Деварен, желая чем-нибудь вознаградить его, предлагала ему управлять своими мельницами в Жуйи со значительным вознаграждением.
— Мое желание не исполнилось: ты не можешь быть моим сыном, — сказала она, — в таком случае будь, по крайней мере, моим компаньоном в торговом деле. Если я не оставлю тебе всего моего состояния после моей смерти, то могла бы тебя, по крайней мере, обогатить при своей жизни.
Пьер отказался. Он отнюдь не желал, чтобы могли подозревать его в намерении сделать спекуляцию посредством своей женитьбы на мадемуазель Деварен. Ему хотелось уйти с пустыми руками из этого дома, где он надеялся провести всю свою жизнь, чтобы никто не мог сомневаться в том, что он любил Мишелину, как женщину, но не как богатую наследницу. Ему предлагали теперь прекраснейшее место по управлению отделением копей Савойи. Такое место было бы выгодно для него с материальной стороны и в то же время могло принести ему известность, так как предстояли там очень интересные научные работы с целью улучшить разработку копей. Пьер решился всецело посвятить себя этой работе и с ней забыть свои горести.
В отеле по улице Св. Доминика время приближалось к браку и шли большие приготовления. С одной стороны князь, а с другой Кейроль торопили с необыкновенной горячностью приготовления к этому торжественному дню. Один потому, что видел исполнение в нем своих честолюбивых замыслов, а другой — из желания скорее удовлетворить свою безумную страсть. Серж, привлекательный, предупредительный, позволял обожать себя Мишелине, которая не могла наглядеться на любимого ею человека. Молодая девушка была как в бреду. Госпожа Деварен наблюдала с глубоким удивлением за изменением характера своей дочери. Апатичная и немного равнодушная Мишелина, отдаваясь жизни до сих пор с негой одалиски[1], лежавшей на шелковых подушках, переменилась теперь в резвую влюбленную и беспокойную девушку, с пламенным взглядом и оживленным личиком; казалось, от всего ее существа, веяло сильной, пылкой любовью. Как цветы, ласкаемые солнечным лучом, цветут и наполняют воздух благоуханием, так и Мишелина от взгляда Сержа воодушевлялась и становилась все лучше и лучше.
Матери очень горько было видеть в своей дочери такую перемену, о которой она отзывалась с насмешливым презрением. Она совсем не считала Мишелину серьезной. Ведь только кукла может влюбиться так безумно в человека ради одной его красоты, так как, по ее мнению, нравственно князь был поражающею посредственностью. Никакого ума у него не было: как только разговор становился более серьезным, он смолкал, умея говорить только о тряпках, как женщина, или о лошадях, как барышник. И такой-то человек буквально свел с ума Мишелину! Госпожа Деварен чувствовала себя оскорбленной. Она не могла ничего сказать своей дочери, но облегчала сердце беседами с Марешалем, скромность которого была ей известна. Хозяйка справедливо называла его могилой тайн. Марешаль терпеливо выслушивал дружеские сообщения госпожи Деварен и старался бороться с возрастающей враждой хозяйки к ее будущему зятю. Он действовал так не потому, что полюбил князя, — как сторонник Пьера, он не мог быть очень расположенным к Панину, — а повинуясь здравому смыслу: он понимал, что для госпожи Деварен лучше скрывать свои чувства. Когда хозяйка, такая грозная для всех, за исключением дочери, с гневом восклицала:
— Какова Мишелина! Я сейчас видела, как она прошла по саду, повиснув на руке этого верзилы, устремляя глаза на него, как жаворонок, притянутый наведенным на него зеркалом. Что такое случилось с ней?
Марешаль тихо прерывал ее:
— Все блондинки таковы, — утвердительно говорил он с веселой иронией, — Вы не можете понять этого: вы брюнетка.
