Жанна резко остановила его:
— Ах, бросьте шутки! Теперь не время, клянусь в том. Кажется, вы вовсе не отдаете себе точного отчета в своем положении. Разве не понимаете, что я готова все рассказать госпоже Деварен?..
— Все? — сказал князь. — Но ведь вы не можете сообщить ей ничего особенного. Вы расскажете, что я с вами встретился в Англии, что я за вами ухаживал, и что вы находили мое ухаживание очень приятным. А затем?.. Вам желательно придать трагический вид этому сну в летнюю ночь, проведенному под большим деревом Черчиль-Кестля, и вы теперь упрекаете меня в моей вине! Но в чем она? Серьезно, я ее не вижу. Мы находились в шумном светском кругу, где пользовались свободой, которую английские нравы дозволяют молодежи. Ваша тетка не находила ничего предосудительного в этом очаровательном ухаживании, которое наши соседи называют флиртом. Я говорил вам, что люблю вас, а вы ни словом не обмолвились, что это вам неприятно. Благодаря взаимному соглашению, мы провели очаровательное лето. Почему же вы не хотите более вспоминать об этой маленькой милой поездке, выходящей из границ, установленных нашим слишком строгим парижским светом, как его называют все? Это неблагоразумно и очень неосторожно. Если вы приведете в исполнение свои угрозы и возьмете в судьи мою будущую тещу для рассмотрения ваших прав, на которые вы ссылаетесь, то, конечно, решение будет не в вашу пользу. Ее интересы прямо противоположны вашим. Разве она может колебаться между своей дочерью и вами?
— О, вы все искусно рассчитали и прекрасно придумали, — ответила Жанна. — Однако ж, если бы госпожа Деварен оказалась не такой женщиной, как вы о ней составили мнение, если бы она вступилась за меня и, рассудив, что бессовестный любовник станет, конечно, неверным мужем, она составила бы мнение о будущем своей дочери по моему прошлому, что тогда произошло бы?
— Очень просто, — ответил Серж. — Устав от жизни пустой и опасной, какую я вел, я отправился бы в Австрию и поступил бы на службу. Мундир — единственная одежда, которая может скрыть благородно нищету.
Жанна с грустью посмотрела на князя, затем, сделав усилие, сказала:
— Во всяком случае, я оставлена.
Упав в кресло, она закрыла лицо руками. Панин с минуту молчал. Горе молодой девушки, которого он не мог не признать искренним, смущало его более, чем ему хотелось бы. Он любил мадемуазель Серней и теперь еще любит, но чувствовал, что минутная слабость с его стороны всецело отдала бы его в руки Жанны, и даже одно только признание, сорвавшееся с его уст в эту важную минуту, равнялось бы полному разрыву брака с Мишелиной. Он боролся с нахлынувшими чувствами и сказал с вкрадчивой лаской:
— Зачем вы говорите, что оставлены, когда честный человек, любящий вас и обладающий прекрасным состоянием, хочет жениться на вас?
Мадемуазель Серней быстро подняла голову:
— Так вы предлагаете мне выйти замуж за Кейроля? А не возмущаетесь вы при мысли, что я могу заставить себя последовать вашему совету? Значит, вы обманывали меня с той первой минуты, когда нашептывали мне слова любви? Значит, вы не любили меня ни одного дня, ни одного часа?
Серж засмеялся и заговорил опять своим ласкающим легкомысленным тоном:
— Дорогая Жанна, если бы у меня было сто тысяч франков ежегодного дохода, даю вам честное слово, я не женился бы на другой женщине, кроме вас, потому что вы были бы очаровательной княгиней.
Мадемуазель Серней сделала жест полного равнодушия.
— Что мне за дело до этого титула! — воскликнула она. — Я хочу только вас! Ничего, кроме вас!
— Вы не знаете, о чем просите. Я слишком люблю вас, чтобы связать вашу судьбу со своей. Если бы только вы знали эту позолоченную нужду во всем, эту нищету в белых перчатках, какая выпала на мою долю, вы испугались бы и поняли бы, что в моем решении отказаться от вас много любви и великодушия. Верите ли, как трудно покончить прежние отношения с такой прелестной женщиной, как вы? Между тем я безропотно покорился. Что я стал бы делать с моей прекрасной Жанной в маленькой квартире в три комнаты, какую я занимаю теперь? Разве хватило бы мне на хозяйственные расходы десять или двенадцать тысяч франков, которые я получаю от щедрых русских Паниных? Мне одному с трудом хватает. Я больше живу в клубе, где стол обходится дешево. Я езжу на лошадях моих друзей, никогда не берусь за карты, хотя я страстный игрок. Я часто бываю в обществе, где меня видят блестящим, гордым, а возвращаюсь домой пешком, чтобы не истратить лишней копейки на извозчика. Моя привратница убирает мою комнату и занимается приведением в порядок моего белья. Моя интимная жизнь печальна, мрачна и жалка. Она похожа на черную куколку блестящей бабочки, которую вы хорошо знаете. Вот каков князь Панин, моя дорогая Жанна! Дворянин, на вид гордый, величественный, блестящий, а живущий с бережливостью старой девы. Когда его встречают на гулянье изящным и веселым, все завидуют его роскоши, а эта роскошь так же обманчива, как подделанные под золото цепочки часов. Не правда ли, вы понимаете теперь, что я не могу серьезно предложить вам разделить подобное существование?
Рисуя картину своей жизни вполне верно, Панин думал этим оттолкнуть от себя молодую девушку, но ошибся. Он не принял в расчет экзальтации Жанны, которая могла так увлечь ее, что она согласилась бы на все жертвы ради любимого человека.
— Если бы вы были богаты, Серж, — сказала она, — я не старалась бы возвратить вас себе. Но вы бедны, а потому я имею право сказать вам, что вас люблю; жизнь моя вместе с вами была бы полна преданности и самоотвержения. Всякий перенесенный труд был бы доказательством любви, потому именно я и хочу страдать. Ваша жизнь со мной не была бы печальной и жалкой. Моя любовь сделала бы ее отрадной и лучезарно-радостной. Мы были бы так счастливы, что вы сказали бы: «Как я мог мечтать когда-нибудь о чем-нибудь другом?».
— Увы, Жанна, — ответил князь, — вы рисуете мне поэтическую и восхитительную идиллию. Не правда ли, мы убежали бы далеко от света? Мы удалились бы в неизвестный уголок завоевывать вновь потерянный рай? А долго ли продолжалось бы такое счастье? Увы, только весну нашей юности. Затем пришла бы осень, суровая и мрачная. Мечты улетели бы, как ласточки в романсах, и мы с ужасом заметили бы, что все, что мы принимали за вечное блаженство, была только мечта! Простите меня за мои слова, полные разочарования, — прибавил Серж, видя, что Жанна быстро поднялась, — но наша будущность решается в эту минуту. Только голосу рассудка мы должны подчиняться.
