Госпожа Деварен не говорила ни да, пи нет. Смущенная льстивой и вкрадчивой речью Герцога, она чувствовала себя с этим человеком на опасной почве, Ей казалось, что нога ее вязнет как бы в опасном торфяном болоте, поверхность которого покрыта зеленеющей травой, манящей по ней побегать, Кейроль наоборот был очарован. Он упивался всеми словами немца, восклицая по временам: «А! О!». Этот ловкий человек, никогда до сих пор еще никем не обманутый, увидал в Герцоге своего наставника.
Пьер и Марешаль подошли к разговаривавшим, и госпожа Деварен воспользовалась этим, чтобы представить мужчин одного другому. Услышав имя Пьера Делярю, Герцог принял важный вид и спросил, не был ли молодой человек тем знаменитым инженером, работы которого в приморских странах Африки наделали столько шуму в Европе. Получив утвердительный ответ госпожи Деварен, он засыпал Пьера комплиментами, очень искусно сказанными. Ему желательно было встретиться с Пьером еще в Алжирии, куда он сам ездил, чтобы окончить железную дорогу из Марокко.
Но Пьер отступил на один шаг, узнав, что перед ним стоит концессионер, получивший разрешение на постройку этой важной линии.
— А, это вы, милостивый государь, привели в исполнение это предприятие? — сказал он. — Черт возьми, вы поступали немного жестоко с бедными жителями Марокко!
Он вспомнил, как бедствовали несчастные туземцы, эксплуатируемые европейцами, производившими работы. Старики, женщины, дети — все предоставлены были туземным начальством в распоряжение предпринимателей для земляных работ. И эти несчастные, отягощенные непосильной работой, под ударами палок пьяных надсмотрщиков с револьверами в руках, при удушливой жаре и неумолимо палящем солнце, при выделяющихся из земных выемок миазмах, умирали, как мухи. Это была такая ужасная картина, которой Пьер не мог забыть.
Но Герцог со своей льстивой мягкостью возражал, что картина эта была преувеличена. Ведь Делярю прибыл на каникулы в дурное время года, да к тому же необходимо было, чтобы работы производились быстро. Во всяком случае, зачем церемониться с какими-то жителями Марокко? Негры, почти обезьяны!
Марешаль, слушавший до сих пор молча, вставил слово в защиту обезьян и сослался на Литре. Опираясь на теорию, поддерживаемую дарвинистами, он доказал, что люди, презирающие обезьян, презирают самих себя. Герцог, немного сбитый с позиции таким неожиданным возражением, посмотрел угрюмо на Марешаля, спрашивая себя, не кроется ли здесь какой-нибудь насмешки, не смотря на то, что все сказано было резко и самым серьезным тоном, Но видя, что госпожа Деварен смеется, он тотчас же самоуверенно возразил:
— Во всяком случае дела не могут вестись на Востоке так, как в Европе. Разве не было всегда то же самое? Разве великие исследователи не извлекали выгод из открываемых ими стран? И Христофор Колумб, и Фердинанд Кортес не стеснялись брать от индейцев их богатства в обмен на блага цивилизации, которые они принесли.
Он, Герцог, создавая железную дорогу в Марокко, дал туземцам средство к просвещению. Вполне справедливо, чтобы они что-нибудь за это заплатили. Герцог произнес свою тираду с такой слащавостью, на какую только он был способен. Он поворачивался то вправо, то влево, чтобы видеть производимое его словами впечатление; но на всех лицах он замечал какое-то угнетенное выражение. Казалось, что ждали кого-нибудь или чего-нибудь. Время шло. Пробило десять часов. Из маленькой соседней комнаты через опущенные портьеры временами долетали звуки; это нервные руки Мишелины брали на рояле аккорды с большой силой. Необычайно взволнованная, она действительно чего-то ожидала. Жанна Серней, потягиваясь в кресле и опираясь головой на руку, мечтала.
Вот уже три недели, как в молодой девушке произошла резкая перемена: она сделалась молчаливой и грустной. Взрывы ее живой веселости не могли более расшевелить отчасти всегда апатичной Мишелины. Под ее блестящими глазами были видны синие круги, следы проведенных без сна ночей. Эта перемена странным образом совпала с отъездом князя Панина в Англию и с отправкой известного письма, призывавшего Пьера в Париж. Обитатели отеля Деварен, будь они менее заняты своими собственными заботами, могли бы заметить эту внезапную перемену и доискиваться причин. Но внимание всех было сосредоточено на событиях, которые уже волновали и впоследствии должны были еще более волновать этот дом, незадолго перед тем такой спокойный.
Раздавшийся звонок на парадной лестнице, уведомляя о прибытии нового посетителя, заставил быстро встать Мишелину. Кровь бросилась ей в лицо. Она прошептала вполголоса: «Это он», и в нерешительности оставалась с минуту около рояля, прислушиваясь к разговору в салоне. Голос лакея, докладывающего о посетителе, дошел до молодых девушек, и они услышали имя: «Князь Панин». Тогда Жанна также встала, и если бы Мишелина повернулась, то необычная бледность ее подруги, пожалуй, напугала бы ее. Мишелина вовсе не думала о Жанне; она тотчас быстро подняла тяжелую портьеру и, спросив мимоходом Жанну: «Пойдешь?», вошла в салон.
Конечно это был князь Серж, ожидаемый с нетерпением Кейролем, с тайным раздражением госпожой Деварен и с глубокой грустью Пьером.
Красавец Панин, спокойный и улыбающийся, в белом галстуке, во фраке, обрисовавшем его изящную и стройную фигуру, подошел к госпоже Деварен и раскланялся с ней. Казалось, он видел только мать Мишелины и ни одного взгляда не бросил он ни на молодых девушек, ни на людей, находившихся вокруг него. Все остальное для него не существовало. Он поклонился ей, как королеве, с благоговейной почтительностью, как будто говоря: «Я здесь у ваших ног, моя жизнь зависит от вас. Сделайте знак, и я буду или самый счастливый, или самый несчастный из людей».
Мишелина с гордостью следила за ним глазами, любовалась его горделивой грацией и его приветливым смирением. Этими своими качествами Серж и завладел всем вниманием молодой девушки. С первой минуты знакомства она заинтересовалась им. Она чувствовала себя лицом к лицу с натурой, необыкновенной среди окружавших ее людей. Когда же он заговорил в первый раз, то его голос, такой нежный, такой вкрадчивый, запал прямо в сердце молодой девушки.
Насколько он нравился Мишелине, настолько же ему хотелось понравиться госпоже Деварен. Оказав глубокое почтение матери любимой им девушки, он искал теперь дорогу к ее сердцу. Он один был возле хозяйки и первый заговорил, Он высказал надежду, что госпожа Деварен великодушно простит поспешность его посещения. Повинуясь ее первому же желанию уехать из Парижа, он хотел этим доказать ей свою покорность. Он просил ее считать его самым покорным и признательным слугой, выражая при этом желание беспрекословно покориться всему, что она могла бы потребовать от него.
