в стену…
И тут же часть стены со скрипом опустилась вниз, и передо мной оказалось что-то вроде окна, достаточно широкого, чтобы в него мог пролезть человек.
Других вариантов все равно не было, и я пролезла в это окошко.
Там, куда я попала, было заметно холоднее, чем прежде, и стоял какой-то непривычный запах.
Я посветила вокруг телефоном – и увидела, что нахожусь в просторном подвале с высоким сводчатым потолком.
Справа и слева от меня были ряды каких-то странных сероватых сот, словно я оказалась в огромном осином гнезде.
Тут рядом со мной послышалось пыхтение – и из проема в стене вылез Горыныч.
– Это что такое? – проговорила я, показывая на странные соты по сторонам.
Горыныч ничего не ответил.
Он протянул руку, взялся за одну ячейку и потянул на себя…
В руке у него была бутылка, покрытая толстым слоем слежавшейся пыли, как серым мехом.
Только теперь я поняла: то, что показалось мне сероватыми сотами, были донышки запыленных винных бутылок…
А Горыныч протер бутылку рукавом, освободив ее от пыли, и прочитал надпись на этикетке:
– «Шато Марго»… год 1901… так вот он, клад купца Бочкарева!
– Клад? – переспросила я удивленно.
– Ну да, клад! Все думали, что он спрятал здесь золото или драгоценности, а у него здесь просто винный погреб.
– Разве это клад?
– Еще какой! Ты представь, сколько может стоить каждая бутылка такого возраста? К тому же не какая-нибудь… «Шато Марго» даже небольшого возраста стоит очень дорого, в зависимости от года урожая до нескольких тысяч долларов за бутылку, а уж столетней выдержки… это настоящее сокровище!
– Но, может быть, все это вино давно скисло.
– Вряд ли. Драгоценные вина потому и ценятся, что хорошо сохраняются, и с возрастом становятся только лучше, – наставительно произнес Горыныч. – Эх, молодежь, ничего-то вы не знаете… а главное, и знать не хотите!
Я бросила на него взгляд из-под ресниц. Ишь, как заговорил – ну прямо добрый дедушка! Смотрит покровительственно, говорит вкрадчиво… Как будто не он всего час назад угрожал мне!
А этот тип достал с полки еще одну запыленную бутылку, протер ее и присвистнул:
– Ух ты! «Шеваль Блан» более чем столетней выдержки… это вино может быть еще дороже…
– Ну это, конечно, очень интересно, – перебила я его, – но мне бы хотелось для начала выбраться из этого подземелья на свежий воздух, к солнечному свету… Так что давайте не будем задерживаться.
– Свежий воздух – это, конечно, хорошо, – протянул Горыныч задумчиво, – но я никогда себе не прощу, если не попробую это вино. Когда еще у меня будет такой шанс! Так всю жизнь проживешь, и не узнаешь его вкуса!
– А что я буду с вами делать, если вы напьетесь и не сможете дальше идти? Имейте в виду, на себе я вас не потащу! У меня на это просто не хватит сил!
– Да ты что? За кого меня принимаешь? Чтобы я отключился от глотка хорошего вина?
Я хотела возразить, но он посмотрел на меня волком и проговорил:
– Даже не начинай! Я шагу не сделаю, пока не попробую хоть что-то из этих бутылок!
Я поняла, что спорить с ним бесполезно, и обреченно огляделась по сторонам.
Здесь были тысячи запыленных бутылок… надеюсь, он попробует одну-две и успокоится на этом… В конце концов, если напьется, оставлю его здесь. Только знать бы, как отсюда выбраться…
А Горыныч подошел к делу основательно.
Где-то в углу погреба он нашел несколько ящиков из-под вина, поставил их в удобном месте. На один ящик сел, на другой поставил запыленную бутылку, на третий ящик показал мне:
– Садись, в ногах правды нет!
Я вздохнула и села.
Если уж придется ждать, пока Горыныч закончит дегустацию, так хоть сидя…
Он достал из кармана складной нож с десятком всевозможных лезвий, срезал сургуч, которым была запечатана пробка, потом извлек из того же ножа штопор и вытащил пробку.
Как заправский сомелье, вдумчиво понюхал эту пробку и горлышко бутылки.
На лице Горыныча появилось глубокомысленное выражение, как будто он задумался о смысле жизни.
Он поднес горлышко к губам, сделал осторожный глоток, еще один…
Задумчивость в его лице усугубилась. В следующую секунду его лицо скривилось от отвращения, и он выплюнул вино.
– Кислятина! – проговорил Горыныч, отплевавшись. – Чистый уксус! Пить невозможно!
«Так тебе и надо!» – мстительно подумала я, а вслух сказала просительно:
– Ну так, может, пойдем уже дальше?
– Нет, ни за что! Не может быть, чтобы все вино скисло! Попробую открыть еще одну бутылку…
Я пригорюнилась.
Похоже, он не успокоится, пока не перепробует все бутылки в этом погребе… И как назло, такое помещение огромное, в этом лабиринте можно заблудиться.
Горыныч снял со стеллажа еще одну бутылку в сером футляре слежавшейся пыли, срезал сургуч, вытащил пробку, принюхался…
Наконец поднес бутылку к губам, сделал маленький глоток.
Глаза его загорелись…
Когда-то в детстве у меня был игрушечный плюшевый медведь. Медведь был не простой, он держал в лапах маленький бочонок меда, и, когда этот бочонок поднимали к его морде, в глазах медведя загорались красные огоньки.
Так вот, после глотка из второй бутылки маленькие глазки Горыныча загорелись, как у того медведя.
– Нектар! – проговорил он, неохотно оторвавшись от бутылки. – Амброзия!
– Эй, вы не очень-то увлекайтесь! – напомнила я ему. – Я вас отсюда на себе не потащу!
– Да я знаю… – Он сделал еще один глоток, с сожалением отставил бутылку и посмотрел на меня: – Ну, попробуй и ты! Потом всю жизнь будешь вспоминать. Как первую любовь… И вообще, грех оставить такое вино недопитым! Смертный грех!
Я хотела отказаться – черт его знает, как подействует на меня это столетнее вино, – но тут у меня мелькнула интересная мысль.
Дегустация старинного вина – самый удобный случай воспользоваться моим заветным бокалом…
Я полезла в сумочку, достала бокал, протянула Горынычу:
– Ну налейте, только чуть-чуть… это же все-таки дегустация, а не пьянка!
Он уставился на бокал, потом поднял глаза на меня:
– Это что у тебя?
– Что – не видите? Бокал! Сами ведь говорили, что это особенное вино. А особенное вино грех пить из горла!
– Конечно, грех! Но почему же ты мне не дала этот бокал? Мне пришлось пить из горла, как бомж в подворотне…
– Э, нет! Я свой бокал никому не даю. Бокал – это вещь индивидуальная, как зубная щетка. А вдруг вы чем-то больны? Тем более здесь и вымыть его нечем.
– Ну ты даешь! – протянул он обиженно, но все же налил мне вина на два пальца.
При
