И все же насколько бы ни был важен вопрос о хлебе насущном, но многих слушателей, и особенно слушательниц, больше интересовало другое: каков он, князь, женат ли, молод ли, хорош ли собой — и, удовлетворив свое любопытство, они довольно вздыхали.
Передавали из уст в уста слова, сказанные князем у ворот детинца. Старики хоть и отмечали нарушение заведенного порядка, но тем не менее остались довольны: Михаил Ярославич своего отца помянул и отметил чистые помыслы горожан — стало быть, надеялись они, без злобы, с открытым сердцем пришел в Москву. Некоторым посчастливилось узнать и кое‑что позначительнее — им пересказали его речи, услышанные гостями на первой княжеской трапезе, — у них возможностей для догадок и предположений было гораздо больше.
Все с трепетом и нетерпением ждали неотвратимых изменений в жизни тихого городка.
Однако ни первый день, ни второй не принесли ничего нового. Князь, как говорили знающие люди, гостевал у посадника. Оно и понятно, вчера на улочках злая метель хозяйничала, всех по домам загнала. А сегодня солнышко ярко светит, неужто теперь светлый князь не покажется?!
Михаил Ярославич не обманул надежд горожан. Любопытные, которые с самого утра крутились у Великой улицы, якобы найдя здесь какие‑то неотложные дела, наконец‑то были вознаграждены за свое терпение.
— Князь! — воскликнул неожиданно кто‑то из зевак.
— Сам Михаил Ярославич? — переспросил худой мужик с длинной всклокоченной бородой.
— А тебе что, двух князей разве прислали? Одного‑то прокорми! — пробурчал недовольный голос, принадлежащий невысокому, крепко сбитому мужику с красным мясистым носом.
— Да который‑то князь? — поинтересовалась низенькая толстая баба с маленькими бегающими глазками.
— Да звон, из ворот выезжает! Молодой! А рядом с ним посадник, — со знанием дела ответил рыжий парень.
— Ишь как важничает‑то Василь Алексич! — снова раздался знакомый недовольный голос.
— Гляди‑ка, а за ними еще ктой‑то! — поправив темный толстый платок, съехавший на глаза, воскликнула толстуха и пихнула в бок как две капли похожую на нее девушку, чтобы та получше рассмотрела крепкого молодца.
— Это какой? С седой бородой, что ли? Так это воевода! А как звать‑то его, я запамятовал, — вступил в беседу еще один знаток, который не понял, кто заинтересовал соседку.
— Ишь ты, грозен как! Я думаю, скоро имя‑то его лучше своего знать будем, — забубнил недовольный.
— Ты, сват, может, и прав. Только глянь, каким он ястребом по сторонам смотрит, — подобострастно проговорил невзрачный мужичок с редкой бороденкой и стал торопливо стягивать шапку.
Мимо столпившихся у ворот горожан неспешно проследовал небольшой отряд, возглавлял который сам Михаил Ярославич.
Чуть отстав — на локоть–другой — за ним двигался посадник. За буланым Василия Алексича, безропотно повинуясь седокам, шагали кони воеводы и сотника Никиты, который поглядывал по сторонам и о чем‑то тихо переговаривался с Егором Тимофеевичем.
Сотники Демид и Василько ехали молча. Первый был бы и рад поговорить, даже несколько раз о чем‑то спрашивал попутчика, но тот отвечал невпопад, и Демид, поняв, что лучше помолчать, стал внимательно вглядываться в лица попадавшихся навстречу горожан, и особенно горожанок, среди которых было немало таких, что заставляли сердце молодого неженатого сотника биться учащенно. Завершала процессию дюжина дружинников из сотни Никиты.
— Что ж молчишь, Василь Алексич, показывай, что нагородил, — сказал князь добродушно и добавил: — Желаю видеть, насколько сильна ныне Москва, чем богата, и торг я хочу посмотреть, и посады объехать.
— Как скажешь, Михаил Ярославич. Давай, пока день светел, с торга и начнем, — ответил посадник и, махнув рукой в ту сторону, куда следует двигаться, повернул своего коня.
Дорога, что вела к торгу, примыкала одной стороной к насыпи, на которой высились стены детинца, сложенные из толстых сосновых бревен. Как и в обычные дни, здесь было многолюдно: кто‑то припозднился и теперь что есть силы погоняя бедную лошаденку, спешил на торжище со своим нехитрым товаром, а кто-то, удачно сторговавшись, возвращался с покупками домой. В этот день, однако, людей здесь заметно прибавилось. По другую сторону дороги, за крепкими заборами, виднелись крыши добротных построек, судя по всему принадлежащих людям зажиточным.
Торжище, развернувшееся поблизости от насыпи, было не только местом, где шла бойкая торговля самым разным товаром, но и единственным развлечением для жителей окрестных весей и посадского люда, поэтому все они были уверены, что Михаил Ярославич сюда обязательно заглянет. А на князя всем хотелось посмотреть, вот и высыпал в погожий денек народ на улицу, словно в праздник, забыв про повседневные хлопоты.
Да и вправду, разве это не праздник увидеть вблизи своего князя? Ведь потом длинными зимними вечерами можно будет коротать время за разговорами об этом событии, вспоминать, богаты ли были княжеские одеяния, как восседал он на своем вороном жеребце, кому и что сказал. Конечно, скоро все привыкнут к его выездам и уж не вылезут из теплых домов, чтобы поглазеть на князя, но когда это еще случится?
Михаил Ярославич посматривал на толпу с любопытством, видя радостные лица, улыбался немного смущенно, пытаясь в русых усах скрыть свою улыбку, которая, как ему казалось, придавала его лицу ребячливое выражение. Он же хотел выглядеть в глазах москвичей суровым воином и мудрым правителем и никак не мог решить, совместимо ли все это с легкомысленными улыбками, которыми он невольно то и дело одаривал встречных.
День был настолько хорош, что вскоре князь перестал об этом и думать. При виде девушки, смущенно покрасневшей, но все‑таки не опустившей своих темных, как омуты, глаз, он в очередной раз расплылся в широкой улыбке, но неожиданно перехватил взгляд посадника.
«Ишь, как уставился, ничто от такого не утаишь. Ну да Бог с ним, он мне подвластен, и я, что хочу, то и делаю, — подумал князь и опять с любопытством посмотрел по сторонам. — Денек‑то какой погожий выдался! Душа радуется! В городке моем, как вижу, немало девиц пригожих! — Михаил Ярославич улыбнулся своим мыслям, но, вспомнив взгляд посадника, который словно напоминал ему о том, что князю следует думать о делах серьезных, оглянулся на спутников и сказал себе твердо: — Пора бы мне заняться тем, ради чего я собрал людей и пустился поутру в дорогу».
— А что, Василь Алексич, с этой стороны заборолы[38] выше, чем у ворот? — обратился князь с вопросом к посаднику.
— Это только так видится: просто к воротам, через которые мы выезжали, Великая на холм взбирается, а с этой стороны — место ровное, — быстро, будто только и ждал этого вопроса, пояснил посадник со знанием дела и добавил, чтобы у князя не осталось никаких сомнений: — Сюда одной толщины и высоты бревна пошли, при мне отбирали, прежние-то почти все сгорели. Да и насыпь везде ровняли, а где что разрушено было, восстановили, землю и камни подвозили.
Князь, удовлетворенный ответом, кивнул, но спрашивать ни о чем больше не стал. Его вороной конь медленно двигался через плотную людскую массу.
— Эй, осади!
— Куда лезешь!
— Сторонись! — раздавались то и дело окрики дружинников.
Дружинники, теперь вплотную придвинувшиеся к князю, на всякий случай были настороже, опытным взглядом осматривали толпу, нет ли среди благожелательно настроенных горожан какого‑нибудь злоумышленника, но ничего из того, что могло встревожить их, не замечали. Сам же Михаил Ярославич поглядывал на разношерстную массу свысока, не ощущая даже тени страха перед этими людьми, которые теперь были целиком подвластны ему.
— Князь! Князь! — прокатилось по торжищу.
— Сам Михаил Ярославич! Смотри‑ка, вон он, что‑то посаднику говорит, — раздавались возгласы в толпе.
— Ярославич, Александра, самого Невского брат родной! — услышал князь молодой восторженный голос и на мгновение нахмурился. Его больно укололо то, что он известен людям лишь как брат Александра, однако вынужден был смириться с этим, тем более что сам он не только искренне любил старшего брата, но и считал его великим воином.
«Думаю, все‑таки упомянутым быть рядом с Александром надобно за честь принимать. Кроме того, пусть пока имя мое неизвестно, но как знать, что готовит нам завтрашний день», — нашел спасительную мысль князь.
— Здоров будь, Михаил Ярославич! — донесся из задних рядов громкий мужской голос, который вывел князя из задумчивости.
— Благослови тебя, князь, Господь! — спокойно произнесла женщина где‑то совсем рядом.
Князь повернул голову в ту сторону, откуда донеслись до него слова, сказанные — он почувствовал это — от всего сердца, и увидел, как опиравшаяся на клюку старуха, в глазах которой застыли слезы, подняв костлявую руку, перекрестила его скрюченными узловатыми пальцами.
