Читаем без скачивания Люди с чистой совестью - Петр Вершигора

- Почему мне не присылаете приказа? - вызывающе спросил он Базыму.

Старый педагог знал, что в таких случаях нужно держать взятую линию твердо.

- Ты же своим путем пойдешь.

- Баста! Довольно! - крикнул Карпенко.

- Шагом марш! - скомандовал впереди колонны Руднев, издали наблюдавший за ними.

Люди тронулись. Заскрипели полозья саней; вскинув винтовки на плечи, зашагали роты. Карпенко стоял молча, провожая взглядом людей и обоз. Когда прошли последние сани, вокруг него собралась вся его рота.

- Становись! - скомандовал он хрипло. - Шагом марш! - И пошел по гладкой санной дороге, выбитой сотнями ног, отшлифованной полозьями саней.

На горизонте всходила огромная багровая луна.

Повесив немецкий автомат на грудь и положив на него руки, Карпенко молча шагал впереди роты. Люди, тихо переругиваясь, побрякивая оружием, брели за своим командиром.

На рассвете нагнали хвост колонны. Она медленно втягивалась в село, так как передние задерживались квартирьерами, сновавшими верхами по переулкам. Указывая место заставам, проехал вдоль стоявшего обоза Базыма.

- Мне где остановиться? - спросил подошедший Карпенко.

- А где хочешь, - ответил Базыма.

Карпенко осел, и вдруг лицо у него сделалось жалобным, глаза заморгали. Базыма, никогда не видевший на лице Карпенко такого выражения, не выдержал и улыбнулся:

- Твое дело вольное, казацкое... Что, мол, хочу, то и делаю, - и начштаба перетянул коня нагайкой. Конь с места взял галоп.

Третья рота разместилась на окраине. Хаты были скверные, их не хватало. Теснота страшная. Привилегированным третьеротцам это казалось вдвойне нестерпимым.

- Во, братцы, камуфлет! - рассуждал Мудрый. - Чего же нам делать!..

- Карпо придумает что-нибудь, - убежденно говорил Шпингалет.

- Придумает, смотрите - позеленел весь. Не ест, не пьет, рассуждал Намалеванный.

- Пойду в разведку, - собрался Мудрый. - Погляжу, что там дед Ковпак с комиссаром маракуют насчет нашей дальнейшей жизни.

- Верно, давай сходи, - согласились ребята.

Когда ушел Мудрый, все немного приободрились. Все-таки была надежда на какой-нибудь выход. Неизвестность - самое тяжелое наказание для людей действия и сильной души.

Мудрый действовал осторожно. Остановился возле часового, закурил и завел дальний разговор о том о сем. Угостил часового мадьярской пахитоской, которую тот спрятал в карман.

Базыма подмигнул комиссару, указывая кивком головы на окно.

- Разведка, - усмехнулся Руднев.

- Боевая?..

- Нет, пожалуй, им не до боя теперь!

- Не говори. Могут еще в наступление пойти. Народ молодой, горячий.

- Ну что ж, отобьемся.

Мудрый вошел и лихо, с вывертом, козырнул.

- Ну-с, вольные, казаки, как живете? - спросил Руднев.

- Ничего-о, товарищ комиссар, Семен Васильевич.

- Так-таки и ничего?

- Не так, чтобы ничего, а все ж таки...

- Одним словом, ничего себе, - засмеялся Базыма.

- Ага, вот именно, - смутился Мудрый.

- Какие планы на дальше?..

- Какие уж тут планы!.. - вздохнул Николай.

- Что ж так? - уже без насмешки, а просто и задушевно спросил его Руднев.

Мудрый недоверчиво взглянул комиссару в глаза. Руднев смотрел серьезно, но участливо. Мудрый всем телом подался вперед...

- Ох, и не говорите! Я вам одно скажу, товарищ комиссар, Семен Васильевич. Страшная штука танк...

- Страшная... - задумчиво, покручивая ус, сказал Руднев.

- Но еще страшнее душа человеческая...

- Особенно, если душа эта как дикий конь и разум ею не управляет...

- Ага, понял... Мозги человеку вроде уздечки. Вот нашего брата надо крепко зануздать, да шенкелями, шенкелями...

- Ну пошел, закрутил, замолол! - вздохнул Базыма. - Ох, и горазд ты, парень, языком молоть, в душе ковыряться... Ни дать ни взять Колька Шопенгауэр.

- Ага!.. А кто же такой с немецкой фамилией?

- Был такой философ...

- А-а, философ, понятно...

- А как командир ваш?

- Убивается...

- Плохо, - сказал Руднев.

- Вот и мы все думаем, что плохо, - оживился Мудрый. - А нельзя нам, товарищ комиссар, Семен Васильевич, об этом инциденте забыть? Вроде ничего не было...

- Забыть нельзя... - Руднев помедлил. - Исправить можно.

- Можно?! - обрадовался Мудрый.

- Нет ничего невозможного на свете, особенно для большевиков.

- Ну, какие мы большевики...

- Повторяю - ничего невозможного для человека нет.

- Это что же, так можно и Карпо передать?

- Можно передать, - внушительно ответил Руднев.

Мудрый, как пробка, вылетел из хаты.

- Я же говорил, разведка... - засмеялся Базыма.

Вскоре появился Карпенко. Он шел широким походным шагом, проходя мимо часового, козырнул по-армейски и, не останавливаясь, вошел в штаб.

- Разрешите обратиться, товарищ полковой комиссар, - отчеканивая каждое слово, сказал он.

- Обращайтесь, - Руднев встал. За ним поднялся и Базыма.

- Прошу третью роту принять обратно в отряд как боевую роту и назначить другого командира.

- А если мы прикажем вам командовать, товарищ старший сержант?

Карпенко колебался. Сдать роту другому, отличиться в боях рядовым бойцом, погибнуть в бою - это ему казалось более выгодным. Это была победа. То же, что ему сейчас предлагали, было поражение. Он молчал.

- Приказываю принять роту... Партия тебе приказывает.

- Подчиняюсь военной дисциплине. Разрешите идти?

- Идите.

Щелк каблуками, лихой поворот и резкий стук левым каблуком, первый шаг.

Руднев с восхищением смотрел ему вслед.

Базыма протер стекла очков и задумчиво проговорил:

- Педагогическая работа, одним словом.

- Вот только к партии их поближе надо...

- В партию? Кого, Карпенко? Ну, это уже слишком, Семен Васильевич.

- А чего ж... подумать надо...

- Подумаем, - согласился Панин.

Прямо поставить вопрос, зная нрав Карпенко, не хотели. Он мог заподозрить тут умысел, желание "связать" его самостоятельность, которой очень дорожил этот ежедневно рисковавший жизнью за других человек. Руднев знал, что скажи он Карпенко "умри за меня", тот, не колеблясь ни минуты, пойдет на смерть, но знал также, что в лоб ему ставить вопрос о партийности нельзя. В особенности сейчас, когда отношения вновь обострились.

Как-то в штабе было много народу. Мудрый, долго молчавший, что было для него необычайно, прокашлялся.

- Товарищ комиссар, Семен Васильевич! А нельзя ли мне как-нибудь в партию пролезть? - спросил он вдруг комиссара.

- То есть, как это "пролезть"? - удивился Семен Васильевич. - Ты что, с ума сошел? Ты понимаешь, что ты говоришь?

- Товарищ комиссар! - торжественно заявил Мудрый. - Вы для меня есть сама партия. А обманывать вас я не хочу. Я знаю, что так не годится говорить, но иначе я не могу. Ну, знаю, говорят в таких случаях: заявление подать, вступить в партию. Так это же про людей говорят. А про меня так не скажешь. Кто есть Колька Мудрый? - немного рисуясь, продолжал он. - Спекулянт, барахольщик, из милиции до войны не вылезал, по мелким всяким делам, купля-продажа, одним словом... Бывали и крупные... А теперь, как я честный защитник Родины, - не могу я в стороне от партии... Но прошлого ведь не выбросишь, товарищ комиссар, Семен Васильевич, товарищ Ковпак, командир-отец. Эх, не знаю, и сказать как. Может, я и не так говорю, или нет таким, как я, ходу, так это несправедливо будет... Вы, товарищ командир, с самим Сталиным дела решали, - если что не так, вы ему запрос по радио... а?

Руднев обнял Мудрого за плечи.

- Эх ты, чудак-человек. Понимаю я твой честный поступок. Ну, ладно, - засмеялся он. - Рекомендации имеешь?

- Подзапас маленько, товарищ комиссар, Семен Васильевич.

- А мне и пролезть нельзя, - печально сказал Карпенко.

- Почему? - насторожившись, повернулся к нему Руднев.

- Ну кто же за меня, такого, поручительство даст?

Ковпак и Базыма переглянулись. Руднев молча порылся в кармане гимнастерки и протянул Федору вчетверо сложенный лист бумаги. Карпенко встал. Он смотрел в глаза Рудневу и не брал листа. Так же молча протянули их Ковпак и Базыма.

- Бери! - серьезно сказал Ковпак. - Только гляди, за двадцать пять лет в партии ни я себя, ни меня перед партией никто не опозорил.

Карпенко молча взял рекомендации и тихо вышел.

Прошло с полчаса, и боком в хату втиснулся Мудрый.

- Заявление пишет, - заявил он по секрету. - Четвертую тетрадку исписал. Напишет, порвет и снова пишет. Ох, и прикрутили вы его, товарищ комиссар. Просто удивительно даже, до чего силу имеет эта партийность над человеческой душой!..

- Ну, пошел Мудрый философствовать... - сказал Базыма, задумчиво перебирая какие-то бумаги. - Одним словом - Колька Шопенгауэр.

У меня есть сын. Ему сейчас всего четыре года. Я желаю ему лучшей судьбы и жизни, чем у Федора Карпенко. Но если ему придется в жизни ошибиться и затем выправлять свой промах, вину или ошибку, пусть он делает это, как Карпенко. Лучшего я ему не желаю.

17

Очень важным делом, от которого часто зависел успех и организационно-политической и боевой работы партизанского отряда, была связь с Большой землей. При организации отрядов летом 1941 года не всегда была возможность каждый отряд снабдить рацией. Сосед Ковпака, командир Харьковского партизанского отряда Воронцов, в этом отношении был счастливее нашего отряда. У него сразу была надежная радиосвязь. Путивляне же только изредка могли передавать через рацию Воронцова сведения о своих боевых делах. В первом коротеньком рейде из Спащанского леса в Брянские леса в декабре 1941 года командование отряда особенно остро ощущало этот недостаток. Как-то в Брянских лесах, возле будущей "партизанской столицы" Старой Гуты, Руднев, Ковпак и Базыма обсуждали свой первый, небольшой еще опыт борьбы. Они пробыли в лесах около двух недель, а в тылу врага - три месяца с лишним.