хотя диктофон был выключен.
– Был бы, – повторил доктор.
– Ну и ладно, – жена подошла к рубильнику и со злостью дёрнула его вниз.
Доктор очнулся. Газ уже давно догорел, но ещё сохранялось тепло.
По контурам окна пробивался солнечный свет нового дня. А в комнате стоял запах папирос и «Красной Москвы». Он привстал, потянулся и обрадовался свету. И тому, что странный сон ушёл.
Он стал собираться в путь. Натянул комбинезон, застегнул куртку, поменял шапки, достал и надел перчатки. Тушёнку и другие припасы сложил в освободившуюся от денег сумку. Отнёс подушки на диван, аккуратно их поставил. У входа поставил сумки с едой и патронами, положил на них укутанный в одеяло автомат, пистолет сунул в карман куртки и присел на диван. «На дорожку», – подумал он. Ещё подумал: почему? Почему вместо воспоминаний о детях, о том, как они ползали по нему в этом родном доме, на этом диване, смеялись вместе с ним, строили города из лего, мечтали, в его сон пришёл совсем странный съезд Коминтерна, пьяный профессор, голая майор МГБ и Оленька, которой не было? То есть вообще такого персонажа в его жизни не было. Хотя воспалённый мозг его под предводительством психиатра Жолудева мог собрать в эту Оленьку всех тех, кто не жена. Жена, да, она такая и есть. И Жолудев, такой как был. Почему был?
Он посмотрел на большое витражное окно с распахнутыми шторами. Решил их закрыть. Подошёл к окну, посмотрел на реку и здание своей клиники, она находилась ровно напротив их дома, только на другом берегу. От реки шёл туман и холод. Он укутывал и мосты, и низкие острова, да и здания холодного города, и его больницу.
Вот тогда он тоже смотрел на больницу, а может, просто на реку. Они уложили детей, всё было великолепно, тихо, уютно и…
Жена вдруг заорала. Орала что-то про баб, работу, совесть и деньги. Он её не понял, но спорить не стал, просто встал и ушёл. Словно освободился.
От чего?
Работа, Семья, Жизнь.
Если поместить Работу в Жизнь, то получится только Работа. Если поместить Семью в Жизнь, то получится Семья. Семью в Работу и наоборот не поместить и не совместить, они так и продолжают бороться за Жизнь, пока жизнь у человека есть.
Сейчас у доктора не было Работы, Семьи и, наверное, Жизни, была полоска обнуления всего или стартовая черта. А если стартовая черта, то куда?
Доктор перевёл взгляд на стоянку машин, и странным образом, так и подумал: «Странным образом», увидел свою машину, праворукий японский джип.
Вот и ключ пригодился.
По крайней мере, у него появилась Надежда.
Доктор проверил ещё раз всё. Осмотрел квартиру. Места, где спрятал деньги. Везде закрыл шторы.
Проходя мимо большого стола в зале, заметил лист бумаги и какие-то папки. Взял со стола листок бумаги. Прочитал.
«На серии Т1ВИ и Т2ВИ, диффузно-взвешенных изображениях субсупратенториальных структур головного мозга, полученных в трёх стандартных плоскостях, дополнительных образований не наблюдается.
В белом веществе мозга практически на всех уровнях отмечаются множественные полиморфные очаговые изменения сигнала. При этом очаговые изменения в базальных и медиобазальных отделах головного мозга: в области воролиева моста, на уровне ножек мозга, базальных ганглиев обусловлены в основном мелкими кистами. В субкортикальных отделах более плотными глиозными очагами.
Желудочки головного мозга, субарахноидальные пространства базальные, медиальные, конвекситальные умеренно расширены без деформаций и дислокаций».
«Водянка и дисциркуляторная энцефалопатия, – подумал доктор, перевернул лист и прочитал фамилию. – У тёщи», – додумал он и положил листок на место рядом с толстой папкой распечаток под названием «Раздаточные материалы».
«Московский Институт Гештальта и Психодрамы. Новосибирский филиал» – прочитал он на заглавном листе. Он поднял увесистую папку, хотел открыть её, но передумал и аккуратно положил обратно на стол. На том же заглавном листе красными чернилами было написано: «Когда снег идёт и белый ветер поёт, одинокий волк погибает, но стая его живёт».
Почерк жены. А фразу эту он уже где-то слышал.
Он посмотрел на слово «психодрама» и понял, что голос на диктофоне был только жены, её одной.
Вот и всё. Home sweet Home!
Он вышел в подъезд. Закрыл дверь. Взял сумки, мешок с умершей на нём одеждой, автомат и стал спускаться с восьмого этажа родного дома по дороге туда, где была Надежда.
Сцена четвёртая
Банды
Солнцем и искрящимся белым-белым снегом встретил его мир. В такую бы погодку да на горку с детьми покататься. Ему показалось, что на улице теплее, чем в настылом доме.
Доктор пошёл через двор, часто проваливаясь в рыхлый снег. Воздух хрустел от мороза, и реальность в минус тридцать градусов заставляла его действовать всё быстрей и быстрей.
Любимый праворукий джип, синий с большой добродушной мордой. Чем он им не нравился, доктор не понимал. Поднятый высоко над землёй ещё в Японии, он очень мягко ехал по этой земле, какой бы она ни была. Всепогодные покрышки Nitto могли вывезти его из любой грязи и любого снега. Мечта первопроходца.
Доктор выдохнул, поставил сумки на снег, смахнул снег с водительской двери потрогал ручку, она и открылась. Сел на холоднющее сиденье. «Куда же они дели меховые накидки?» – подумал он. Автомат положил рядом на пассажирское сиденье. Успокоился. Сунул металлический ключ в замок зажигания. Попробовал завести, ничего не получилось. Попробовал ещё. Только – тр-р-р-р и всё.
– Тр-р-р-р-р, – говорил хозяину джип, словно на что-то намекая.
– У-у, вот блин! – вскрикнул хозяин, он вспомнил, что это было.
Это была хитрушка от угона. Откинув крышку бардачка, он нащупал переключатель, нажал его и, выдохнув, попробовал завести двигатель. Пофыркав и сильно тряхнув машину, двигатель завёлся.
– У-у-у, – удивился доктор и полному баку.
«Собирались ехать на нём? Только на нём и надо было ехать. Включили хитрушку, чтобы не угнали и сами забыли? Суматоха была, это понятно. Страшно было? Лучше не думать. Где они сейчас? Везде. Как помочь? Никак, – думал он. – Ехать. А куда? Ладно», – он принял решение, вылез из машины и стал сметать снег и осматриваться.
Самое простое решение было ехать к Александру Ивановичу, его старшему другу. И по возрасту, и по положению. Главная мысль была о том, что и его жена, и его дети тоже могли уехать туда. Хотя, зная тестя, он понимал, что дорога у них была одна через весь город и ещё час по трассе до его, как он говорил, родного дома. В посёлке со странным названием – Памяти 13 Борцов. Может, и это правильно. Если доехали. Дальше мысль обрывалась,
