— Безобразие! — побледнел Мизинов. — Но ведь наверняка выход есть, Григорий Афанасьевич?
— Разумеется, есть. Мы уже давно смотрим на это меркуловское непотребство. Поняли, что проку от такого правительства мало, и начали действовать по-своему. Не вразрез, конечно, с правительством, но более радикально, результативно, что ли…
— Что вы имеете в виду? — загорелся Мизинов.
— Я, да и многие мои коллеги, имеем в виду следующее. Надеемся, что вы целиком поддержите нас, Александр Петрович.
— Моя жизнь принадлежит России, — ответил Мизинов. — Большего у меня в жизни не осталось.
— Так вот, положение спасет только победоносное наступление на фронте! По меньшей мере, военные успехи дадут время, возможность собраться с силами, переорганизовать армию. Задержать безостановочное движение большевиков, наконец!
— Полностью с вами согласен, Григорий Афанасьевич!
— И прекрасно, голубчик Александр Петрович, прекрасно, — Вержбицкий отводил Мизинова все дальше в кулуары меркуловского офиса. — В таком случае у нас будет к вам одна очень деликатная просьба…
— Просьба? — недоуменно повел плечами Мизинов. — Ваше превосходительство, я находился в полной уверенности, что я еще являюсь генералом русской армии, следовательно, для меня было бы достаточно обычного приказа…
— Ну, ну, Александр Петрович, вы ведь помните о нашем прошлогоднем уговоре — беречь золото. Вот это ваша основная задача! Так что приказывать что либо не могу. Вы можете хоть сейчас вернуться в Харбин, и никто вам и слова не скажет в упрек…
— Золото пока под надежной охраной, — поручился Мизинов. — К тому же присмотреть за ним дополнительно согласился генерал Дитерихс.
— Это говорит о порядочности Михаила Константиновича, — кивнул Вержбицкий. — И о его предусмотрительности. Он не согласился участвовать в делах меркуловского правительства. Это и неудивительно, глядя на весь этот… балаган, мягко говоря… Но я уверен, что для его превосходительства еще придет звездный час, непременно придет!.. Да, так вот, Александр Петрович, к делу. Как вы посмотрите, если мы попросим вас, именно попросим, съездить в Хабаровск? Японцы оставили его неделю назад, и следом за ними в город хлынули красные партизанские отряды и, разумеется, чрезвычайка. Я думаю, они крепко возьмутся за офицеров Хабаровска. Надо опередить чекистов…
— Вы имеете в виду…
— Я имею в виду подготовку освобождения города. Мы готовим наступление на Хабаровск и хотим, чтобы к началу штурма в городе вспыхнуло офицерское восстание. Офицеров в городе немало, но, естественно, они законспирированы. Надо поддержать их, пообещать прислать оружие…
— Только пообещать?
— Оружие им будет, непременно будет! Закуплена крупная партия винтовок и пулеметов. Решается вопрос транспортировки. И деньги найдем. Нуте-с, Александр Петрович?
— Я согласен, Григорий Афанасьевич.
— Тогда по рукам, — Вержбицкий обнял Мизинова совсем как тогда, полтора года назад в Чите. — Паспорт мы вам выправим. Возьмите с собой двух-трех человек в качестве охраны. Паспорта на них тоже будут.
В гостиницу Мизинов возвращался уже поздно вечером. Над владивостокским рейдом опустился туман. Укрытые желтоватой пеленой корабли хрипло, надсадно гудели, взвизгивали буксиры и баржи в порту.
Мизинов углубился в центр города, к гостинице. На улицах зажглись фонари, переругивались извозчики, тренькали трамваи, светились витрины магазинов. Несмотря ни на что, город жил своей обычной жизнью.
«И он должен жить! — подумал Мизинов. — И должен быть только русским! За это не жалко и своей жизни, не то ли что в Хабаровск съездить».
Он поднял воротник пальто и прибавил шагу.
4
В заброшенной грязной фанзе верстах в пяти от Харбина сидели трое. Двое в казачьи чекменях[21] крошили в котелок черную, залежавшуюся солонину, третий, в гимнастерке с полковничьими погонами, курил, полуразвалившись на широком кане.
— Объегорил нас генерал, — рассуждал полковник. — Я так понимаю, что в его доме на Пристани золота и впрямь нет. Не такой он простак, чтобы золото без охраны держать.
— А где тогда? — поднял голову от котелка один из казаков и пристально посмотрел на говорившего.
— А на что ему полусотня забайкальцев, по-твоему? Хороводы, что ли, водить? Там и золото — в лавке его в Харбине. Иного не представляю.
— Ну, тогда нам вообще не видать этого золота… Пятьдесят казаков — да это, почитай, целый полк пехоты!
— Чертовски обидно! — полковник в злобно бессилии саданул кулаком по кану, поморщился, потряс рукой. — Второй год я за этим золотом гоняюсь!.. Ладно, хватит болтать без толку. Устал я что-то очень. Вы поешьте без меня, я, пожалуй, вздремну немного.
На самом деле Суглобов не спал. Перед ним вновь и вновь проносились события последних лет его мятежной жизни. Он любил вспоминать об этом, потому что любил вольницу, любил деньги, любил себя самого.
Дезертировав с фронта после выстрела в Мизинова, Суглобов прямиком направился в Сибирь, в родной Кузбасс. Затеряться там было проще, время переждать безопаснее. А что грядут свободные и веселые времена — в этом Суглобов не сомневался ни минуты.
В уездном городе Мариинске, где окопался Суглобов, весной восемнадцатого восстали пленные чехословаки. К концу июня весь Кузбасс оказался в их руках. Крестьяне поначалу сочувствовали белочехам, к свержению Советов отнеслись равнодушно. Они и не диво: за недолгие полгода Советы эти не сделали ровнешенько ничего для сносной крестьянской жизни. В отдельных уездах крестьяне даже помогали белочехам вылавливать скрывавшихся комиссаров и командиров.
Но к осени Директория начала активную мобилизацию крестьян в Белую армию. Помогали в мобилизации и чехи. Крестьяне зароптали, а особенно заартачились по поводу уплаты налогов: никаких податей никто платить не хотел ни под каким видом.
И осенью в Мариинском уезде появился один из первых в Сибири партизанских отрядов под командованием крестьянина Лубкова. Партизаны ударили по эшелону белочехов, охранявших станцию Мариинск, и отошли к станции Антобасовка. Перебиваясь награбленным, они затаились до весны следующего года, когда стали пускать под откос колчаковские эшелоны. Наиболее активно действовали отряды анархистов Новоселова и Глотова. К лету девятнадцатого почти весь Кузнецкий уезд был наполнен колчаковскими отрядами, боровшимися против анархистов.
Суглобов тонко уловил веяние момента, явился к Глотову и предложил свои услуги в качестве военного специалиста. Глотов, бывший актер какой-то бродячей труппы, с тонкими, невероятно женственными руками, с первого раза не понравился Суглобову. От его излишней аффектации и театральных поз и жестов несло мелочностью и пошлостью. Перед повстанцами Глотов любил погарцевать на тонконогом скакуне, в седле старался держаться молодцевато, но получалось плохо, картинно и жеманно. Он произносил пылкие речи, выхватив шашку и размахивая ею, что вызывало у Суглобова желание пустить над его головой пулеметную очередь и посмотреть, куда денется все позерство Глотова.
