После просьбы командира тот задумался, а затем, что-то прикинув, коротко ответил:
— Один пойду, товарищ сержант, — и, взяв винтовку на изготовку и поправив разгрузку, неторопливо вытек из здания.
Где-то невдалеке весьма чувствительно бахнуло — отколовшийся с потолка кусок штукатурки упал прямиком на голову Козлову, от удара о каску распавшись безвредной пылью, щедро украсившей камуфляжи советских бойцов.
Негромко выругавшись, Василий начал было отряхивать форму, когда вдруг осознал, что этого можно и не делать — все равно за множество дней, проведенных в боях в пустыне, та получила уже почти несмываемое покрытие из грязи и песка.
Сонную тишину, сопровождаемую чувством смертельной опасности, разорвала очередь только-только установленного на крыше ПК — рядовой Александр Железнодорожный своим оружием пользоваться умел, о чем не преминул посредством свинцовой почты сообщить появившимся из-за угла американцам.
Контрнаступление войск Альянса началось…
— У-у-у, сейчас опять полезут, сволочи, — незнакомый солдат из соседнего отделения с ненавистью сплюнул на грязный пол. Козлов, потерявший в последней стычке единственного оставшегося бойца из своего отделения, ничего не ответил, внимательно осматривая улицу.
С самого начала этого боя все не задалось. Вдруг оказалось, что передовые отряды — в самой натуральной ловушке. Заложенные войсками Альянса мины и управляемые то ли по проводам, то ли по радио фугасы отсекли основную массу советских сил от авангарда. И артиллерия тоже помочь особенно не могла, будучи занятой контрбатарейной борьбой с оказавшейся неожиданно сильной артиллерией англо-американцев.
Отделение Василия тем не менее свой участок держало довольно долго, отбив несколько яростных атак американцев. Но потом все как-то сразу пошло наперекосяк.
Сначала удачным минометным попаданием накрыло Железнодорожного и его второго номера, разом лишив советских бойцов пулеметной поддержки. А потом от взрыва рухнул тот самый дом, в котором засел снайпер Семен. Что это был за взрыв, сержант так и не понял, так как в тот момент на другой стороне своего участка яростно отстреливался от лезущих из всех щелей солдат неприятеля.
После этого все сразу стало настолько хуже, что Козлов принял решение отходить. В последующей стычке он потерял еще двух солдат и получил сразу трех раненых в нагрузку, погибших в течение следующих нескольких часов.
И вот теперь, под вечер, когда ветер, поднявший пыльную бурю, стих и уже можно было надеяться на появление краснозвездных пикировщиков и штурмовиков, сержант занял оборону вместе с еще одним из отделений Советской Армии.
Учитывая, что целых бойцов у Козлова не осталось, да и в другом подразделении в состоянии сражаться были лишь четверо, обстановка не радовала.
Войдя в состояние, которое на Востоке однозначно назвали бы «боевым трансом», Василий стрелял практически безостановочно, что, впрочем, почти не сказывалось на точности огня. Его без устали матерящийся сосед по комнате на втором этаже обороняемого сводным отрядом здания использовал свой пулемет гораздо менее эффективно, но все же не давал солдатам Альянса приблизиться на расстояние точного гранатного броска — подтверждением чего были несколько тел неудачливых «гренадеров», в живописных позах лежащих в пыли, покрывавшей улицы этого забытого городка на юге Ирана.
Ушедший в глубь комнаты сменить магазин Козлов не видел, как на противоположной стороне переулка мелькнул человек, тащивший на спине трубу весьма опасного вида…
Сержант Лонгбоу, бывший тем самым «трубоносцем», злорадно ухмылялся, ибо предвкушал состояние русских солдат после встречи с его «деточкой». Заряженная осколочно-фугасным снарядом супербазука должна была доставить немало неприятных ощущений засевшим в здании комми.
Осторожно выглянув из-за угла, сержант недовольно нахмурился — до цели было футов эдак триста, и попадание в окно второго этажа, где засел доставший уже просто всех пулеметчик, простой задачей не выглядело.
«И не с такими справлялись», — мелькнувшая в голове ветерана тихоокеанской бойни мысль вернула ухмылку обратно на законное место. Вспомнив, как умудрился всадить снаряд в плюющуюся пулеметным огнем узкую щель японского дота на Иводзиме, сержант оскалился еще радостнее: тогда расстояние было приличнее, опыта — меньше, а гранатомет — хуже.
Комми ждал сюрприз.
Василий передернул затвор и уже делал шаг в направлении окна, когда кусок стены попросту вырвало из здания. Ударной волной его вышвырнуло в коридор, где он, хорошенько приложившись о лестничные перила, потерял сознание.
А сержант Лонгбоу, погладив свой так и не использованный гранатомет по металлическому боку, с улыбкой посмотрел на так вовремя появившуюся самоходку и вновь выглянул из-за угла.
Зрелище приличных размеров и неприличного вида дыры, уродующей фасад преграждающего путь американцам дома, вызвало хохот. Рядовой Доукс, выскочивший прямо на середину улочки и демонстрировавший советским пехотинцам неприличные знаки, за свою глупость поплатился быстро — в доме явно еще оставались живые люди, поэтому короткая автоматная очередь молниеносно прервала сыпавшиеся насмешки.
Самоходка — а это был британский «Прист» — немедленно ответила на это еще одним выстрелом, окончательно сломив сопротивление советского отряда.
Чаша весов, казалось, уже клонилась в сторону Альянса, и даже взятый в плен Козлов мог бы с этим согласиться. Но вот один фактор учтен командованием англо-американцев не был.
Советские самолеты были способны поддерживать свои войска в том числе и ночью. А пыльная буря — улеглась. Так что здесь все только лишь начиналось.
12 сентября 1946 года. Бразилиа-Ардженто, президентский дворецАльверде мрачно смотрел на огромную карту на своей стене, когда в кабинет вошел генерал Гаспар. Выглядел министр обороны достаточно свежим, несмотря на то что уже несколько дней нормально поспать ему не удавалось.
— Жозе? — вошедший был немногословен.
Президент ничего не ответил — только кивнул, показав, что слышит и видит друга, и, меланхолично отсалютовав ему бокалом с чем-то явно алкогольным, подошел к окну.
Далеко внизу виднелась огромная стройка новой столицы Федерации, должной стать символом объединения континента и торжества боливарианских идей. И тот, кто сделал это самое торжество возможным, с большой горечью осознавал, что теперь многое, очень многое — если не все — придется начинать сначала.
«Ничего. Это смог сделать Союз, это смог сделать Вьетнам, это смог сделать Китай, смогли Япония и Германия. Значит, и мы сможем», — промелькнувшая в голове Альверде оптимистичная мысль была быстро вытеснена раздражением.
— Жозе? — негромко повторил Гаспар, видя, как тяжело на душе старого друга.
— Мы сделаем это завтра, дружище. Больше времени нет.
Министр обороны побледнел, явно понимая, о чем говорит его «президентэ», но тем не менее уточнил:
— Завтра что?
— Завтра я пошлю Альянс в очень далекие места и откажусь объявлять Советам войну. А учитывая, что Резанов также ждет моего ответа, с ним я соглашусь. — Альверде одним глотком допил портвейн и, грохнув стаканом о подоконник, твердо закончил: — Завтра Южно-Американская Федерация вступит в Третью мировую войну. На стороне Евразийского союза против Альянса Демократической Атлантики.
12 сентября 1946 года. ПанамаРикардо Родригес, получивший от гостившей у родственников в Мексике жены телеграмму, что маленький Энрике заболел и поэтому она останется там еще на недельку-другую, неторопливо шел по улице.
Зашел к Тони, вот уже три года держащему в этом замечательном городишке скобяную лавку, купил, обменявшись парой слов, газету у Луиса. В общем, прошвырнулся по друзьям, так сказать. Заодно зашел и к своему собутыльнику Хорхе, подрабатывающему на местном аэродроме, где базировались американцы. Рассказал про болезнь племянника и получил целую гору соболезнований — таких, как будто Энрике не простудился, а умер.
А еще Рикардо зашел домой и, открыв тайник в подвале, вытащил оттуда целую кучу снаряжения — начиная от автоматической винтовки и прочего вооружения и заканчивая водолазным костюмом.
В следующие пару дней предстояло много, много работы.
13 сентября 1946 года. 00:22, ПанамаЗатянутая в черное фигура, практически не видимая в темноте тропической ночи, неслышно приближалась к беспечно стоящему патрульному. А чего волноваться? Тут вам не Европы, где честных американцев убивают злые коммунисты, — тут старая добрая Панама, где самое опасное, что может случиться, — это неудачный перепихон с местной жительницей и, соответственно, неприятные венерические последствия.
