Миля.
– Милорад?
– Серб. Настоящий серб, с акцентом разговаривал. Это с ним Паранка сбежала… Хотя… Кажется, и правда, Митя там был. Я помню, что Корней и одна из старушек начали спорить, какой город в Сибири самый большой. И Корней сказал: «Надо у Митьки спросить, какое в Омске население». Да, точно.
– Значит, Митька был из Омска?
Он пожал плечами.
– Или Митька был студентом, – заметила Марыся. – И хорошо знал географию.
Снова повернувшись в сторону крыльца суда, я увидела, что Демичев вышел. С ним был Снегирев. Оба казались утомленными и слегка растерянными. Их галстуки были распущены. Снегирев непрерывно вытирал пот со лба. Я собралась попрощаться с Гришей и Марысей, но тут обнаружила, что Марыся испарилась, а к нам приближаются два мента.
– Лейтенант Федорычев, ОВД Донского района, документики, пожалуйста… – уставшим тоном сказал один из них.
– А что такое? – возмутился Гриша.
– Распитие спиртных напитков в местах массового скопления людей, а также у остановок общественного транспорта. Статья 20.20 Кодекса об административных правонарушениях. Ваши документы, пожалуйста.
Я поднялась с газона и стала махать Демичеву. Они меня увидели, недовольно нахмурились, но пошли в нашу сторону.
– Где здесь остановка общественного транспорта?! – завопил Гриша.
– Документы, пожалуйста, – в голосе мента стал проступать металл.
– Эй, командир! – крикнул Снегирев. В его руках уже было адвокатское удостоверение. – Девушка, кажется, не при чем…
Он подошел к менту и начал с ним негромко переговариваться. Второй мент при этом изучал паспорт Гриши. Демичев встал рядом со мной.
– Света, зачем вы постоянно пьете? – недовольно спросил он. – Честно говоря, мне это не подходит.
– Я не пила, – обиделась я. – Я встречалась с источником… Этот человек – из секты «Белуха».
Он бросил на Гришу равнодушный взгляд.
– И что он вам сказал?
– Ничего особенного. Зато мне сказал Мирзоев…
И я протянула ему листок. Он пробежал по нему взглядом.
– Мой человек звонил Мирзоеву, передавал привет от Арцыбашева… И вот.
Выражение его лица по-прежнему оставалось равнодушным, и я немного растерялась.
– Ничего не понимаю, – сказал он. – Что это?
– Мне кажется, это признание.
– В чем?
– Он знает, что произошло с Галей и Алиной Фоменко.
– Из чего вы это заключили? Где здесь фамилия Фоменко?
– Он говорит: дочь, жена… – я совсем сбилась. Как не вовремя подошли эти менты! Тем не менее я продолжила:
– Теперь надо надавить на Мирзоева или хотя бы установить за ним наблюдение.
– Где, в Петербурге?
Мент, засовывая в карман пятитысячную купюру, отошел от Снегирева. Гришу он повели за собой.
– Вашего дружка я отмазать не смог, – раздраженно сказал юрист.
– Это не мой дружок.
– Ладно, – Демичев вздохнул. – У нас неприятности в арбитражном суде… Нам надо ехать. Потом поговорим.
– Подождите! – воскликнула я. – А Мирзоев?
– Потом поговорим, – сказал он и нажал на кнопку ключа.
Рядом с нами пикнул черный мерседес. Снегирев сел на переднее сидение и опустил стекло. Затем он надел темные очки.
– И не пейте, Света, – сказал Демичев. – Алкоголь разжижает мозги.
Он тоже сел в машину. Снегирев приподнял очки и подмигнул мне.
Мерседес взвыл и уехал.
Листок остался у меня в руках.
Глава 16
Мите приснилось, что на тропе стоит белый медведь.
Законы сна удивительны – откуда в лесу взяться белому медведю? Но он не удивился. Он подобрался и приготовился к бою.
Медведь смотрел на него тупыми безжалостными глазами. Тысячекилограммовая машина для убийства: зверь может простоять так целый час – зверю некуда торопиться. Поэтому Митя решил напасть первым.
И вот, как всегда: только он выставил нож вперед, как медведь исчез, а на тропе появилась Марта. Она шла за водой, позвякивая пустым ведром.
– Опять ты его убил? – Марта осуждающе покачала головой. – Надо было повесить красную тряпку или в кастрюлю ударить, он бы ушел. Убивать-то зачем?
Это слова ужасно обидели его. Он хотел крикнуть, что никого не убивал, но неожиданно расплакался – горько и отчаянно, как в детстве.
И проснулся.
В домике было душно. Матрац, на котором он лежал, сбился в комки ваты. От них шел прогорклый запах баранины.
Митя двинул рукой, чтобы протереть глаза. Рука задела паутину огромного крестовика, поселившегося в домике в прошлом году. Пауков он не боялся, но все равно вздрогнул.
Неожиданно он услышал тихий женский стон.
Митя резко встал, скрипнув раскладушкой. Пригибаясь, пошел к выходу. Откинул крючок с засова, открыл дверь.
Над деревьями стояла полная луна, где-то далеко лаяла собака.
Было свежо, пахло прелой хвоей и туманной сыростью.
Господи, конечно, ему показалось. Никаких стонов. Или все-таки слышно? Впрочем, какая разница? Скоро все закончится.
Марта всегда ругала его за излишнюю жестокость. И сейчас бы, наверное, отчитала, как мальчишку. Но что же делать: он тоже жертва. Неумолимая логика мести выстраивает в ряд события, которые должны стать сюжетом.
Теперь Мите казалось, что эта пьеса разыгрывается уже много веков, и злодей не тот, кто ее завершит, а тот, кто препятствует финалу.
Колесо должно провернуться, иначе все повторится заново.
Первый раз он осознал это полтора года назад.
Тогда Галя протянула ему фотографию горы, и в ее испуганных глазах он увидел свое отражение.
Собственное лицо – чужое и незнакомое – показалось ему ужасно печальным, но еще более печально прозвучали ее слова.
Ах, Галя… Она сказала: «Я думала, это Эверест. Раньше никогда не замечала, что у каждой горы – свой облик».
Да, конечно. Пока это не коснется тебя лично, ты не увидишь: у каждой горы – свой облик.
А когда ты увидишь – ты обречен.
Митя вздохнул. В его памяти Алина прищурилась и воскликнула: «Я вспомнила! Человек говорил: «Привет тебе из Парагвая». Я еще так удивилась». А потом в ее глазах промелькнула догадка – и снова сквозь лицо проступило другое, сгоревшее двадцать лет назад. Глядя на Алину, он равнодушно пожал плечами. А сам непрерывно повторял в уме одно и тоже: «Дочь, жена, сын, дочь, жена, сын».
Вот оно как задумано! Ах, как задумано!
И тогда Митя смирился. Пока сюжет не повторится полностью, смерти не закончатся.
А ведь их было немало – и все такие страшные.
И такие замечательные.
Вспомнился черный затянутый скотчем рот Кагарлицкого. Жирный гомик, всю жизнь игравший клоуна и только в последний момент ставший трагическим героем, ты должен быть мне благодарен! Ошеломленное лицо Протасова, тяжело булькающее кровавой пеной – трусливая шавка, увидевшая свое сердце на снегу, и ты меня благодари.
Дряхлый болтливый дурак поскользнулся у порога своего дома и, взмахнув руками, упал навзничь. Весело хрустнул
