В середине июня среди командного состава полка усилились слухи о грядущей войне. Нарастали тревожные настроения и в их семьях, жен мучили нехорошие предчувствия. Впрочем, какие предчувствия, когда местные жители, имевшие довольно прочные связи со своими родственниками по ту сторону недостаточно обустроенной границы, прямо говорили, что скоро начнется война и сюда придет «герман». В середине июня командному составу отменили отпуска. Затем, чтобы не вызвать паники, директивой наркома начсоставу запретили отправлять семьи в Союз. Местные жители старались сбыть советские деньги. В магазинах образовались очереди (небывалая до того вещь), расхватывали все подряд: муку, сахар, соль, керосин, мыло, спички. Владельцы небольших частных предприятий охотно принимали заказы (особенно у военных) на изготовление одежды, обуви и т. п., но не спешили их исполнять. Ксендз города Коссово прямо сказал квартировавшему у него лейтенанту Алексееву из 120-го гап, что в воскресенье 22 июня начнется война. И посоветовал тому отправить беременную жену рожать к матери, в Ленинград. Алексеев успел отправить жену за день до начала войны. Жены командиров, обеспокоенные всеми этими слухами, очень волновались. Пришлось батальонному комиссару Русакову собирать их, успокаивать. Он заявил женщинам:
— Ну что вы волнуетесь? Плохо вам здесь живется? Ну, начнется заваруха — будете жить в Варшаве или в Берлине!
В субботний вечер 21 июня бойцы и командиры 4-й армии наконец-то получили возможность отдохнуть после напряженной работы в течение недели. Все надеялись, что хоть в это воскресенье не будет учебных тревог. Некоторые командиры и политработник из числа командования 4-й армии решили воспользоваться приездом артистов московской эстрады в Брест и посетить театр. Отправились в Дом Красной Армии в Кобрине на представление артистов Белорусского театра оперетты и командующий армией генерал Коробков с начальником штаба полковником Сандаловым. Если согласиться с версией М. Солонина, все это было сделано, чтобы усыпить бдительность немцев и усилить эффект планируемой на 22 июня советской провокации.
Но насладиться мастерством артистов Коробкову и Сандалову не удалось: около 23 часов их вызвал к телефону начальник штаба округа. Особых распоряжений не последовало, а о том, что нужно быть наготове, они и так знали. На всякий случай Коробков вызвал в штаб ответственных работников армейского управления.
О том, что нападение произойдет в ближайшие часы, стало ясно к полуночи на 22 июня. В час ночи 22 июня западнее Волчина через Буг переплыл немецкий солдат, который заявил, что в 4 часа Германия нападет на СССР. Начальник заставы объявил боевую тревогу и немедленно доложил о перебежчике коменданту участка, а через него — командиру погранотряда. Последний о перебежчике и его заявлении сообщил в Белосток, в штаб погранвойск Белоруссии, и отдал приказ всем заставам — держать под ружьем до 75 % личного состава. В штаб 4-й армии эти данные не попали из-за нарушения связи. Но еще раньше, 21 июня в 21:00 госграницу в районе города Сокаль Львовской области УССР перешел еще один немецкий солдат, бежавший из германской армии, Лисков Альфред. Примерно в 1 час ночи 22 июня солдат, доставленный в город Владимир-Волынский, показал, что 22 июня на рассвете немцы должны перейти границу. Об этом немедленно было доложено ответственному дежурному штаба пограничных войск и по телефону — командующему 5-й армией генерал-майору Потапову, который к этому сообщению отнёсся подозрительно. Было приказано усилить охрану госграницы, выставив специально слухачей к реке Буг. На повторном допросе А. Лисков назвал себя коммунистом и заявил, что прибыл предупредить о нападении по личной инициативе. В это время на участке первой комендатуры немцы открыли огонь артиллерийский огонь. Связь с комендатурой была нарушена.
Показания упомянутых выше обоих перебежчиков могли дойти до Москвы не ранее 2–3 часов ночи 22 июня. Однако, судя по воспоминаниям маршала Жукова, в полосе КОВО был еще один перебежчик — фельдфебель, который, видимо, перешел границу намного раньше первых двух. Но о нем пока ничего больше узнать не удалось. Он тоже утверждал, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня. Об этом было доложено Тимошенко и Сталину.
Г. К. Жуков вспоминал:
«Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н. Ф. Ватутиным мы поехали в Кремль. По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность[выделено мною. — Л. Л.].
Тем временем в кабинет И. В. Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.
— Что будем делать? — спросил И. В. Сталин.
Ответа не последовало.
— Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность[выделено мною. — Л. Л.], — сказал нарком.
— Читайте! — сказал И. В. Сталин.
Я прочитал проект директивы. И. В. Сталин заметил:
— Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений.
Не теряя времени, мы с Н. Ф. Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект директивы наркома[Ватутин не был у Сталина. — Л. Л.]. Вернувшись в кабинет, попросили разрешения доложить. И.В. Сталин, прослушав проект директивы и сам еще раз его прочитав, внес некоторые поправки и передал наркому для подписи»[8].
Судя по «Журналу посещений», Тимошенко и Жуков находились в кабинете Сталина полтора часа. Так, по версии Жукова, родилась широко известная Директива № 1. При этом Жуков утверждает, что они с Тимошенко настаивали на приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, но Сталин внес какие-то поправки. Какие — Жуков не упоминает. Но в Директиве, переданной в округа, как раз и говорится о полной боевой готовности! В своей книге, но несколькими страницами раньше, Жуков написал: «Генеральному штабу о дне нападения немецких войск стало известно от перебежчика лишь 21 июня, о чем нами тотчас же было доложено И.В. Сталину. Он тут же дал согласие на приведение войск в боевую готовность»,[выделено мною — Л. Л.].
Боевая готовность и ПОЛНАЯ боевая готовность — что это, игра слов? В чем заключалась разница в состоянии войск и штабов в том и другом случае — непонятно. На Военно-морском флоте существовали три оперативных готовности — № 3, 2 и 1 — по мере ее наращивания [122]. Благодаря приведению флота в готовность № 1 и разрешению открывать огонь при нападении на его базы, которое 21 июня устно дал Тимошенко наркому ВМФ, противник не потопил ни одного нашего корабля и причинил флоту лишь незначительные повреждения [9].
Конечно, армия в этом отношении более сложная организация, чем флот. В ней подобной четкой системы боевых готовностей тогда не было. Здесь было только два состояния — мирного времени и военного — после объявления мобилизации. С позиции сегодняшнего дня непонятно, почему не было определено еще какой-либо промежуточной готовности — до объявления мобилизации? Например, только для армий прикрытия, чтобы иметь хотя бы часть войск, способных немедленно начать боевые действия. Скорее всего, в Москве боялись излишней самостоятельности командующих. Но то, что не была продумана четкая система оповещения войск и штабов на случай внезапного нападения противника — серьезный просчет военного руководства. Это прямая обязанность начальника Генштаба. Ничего в этом отношении сделано не было. Вместо того, чтобы разъяснить, что же должны были конкретно сделать войска, чтобы отразить возможный внезапный удар немцев, Жуков в своих воспоминаниях задним числом затеял игру в слова. Здесь явно просматривается желание маршала еще раз подчеркнуть, что Сталин не дал ему и наркому в полной мере подготовить войска к отражению возможного нападения немцев и тем самым снять с себя — начальника Генштаба — ответственность за их неготовность.
Здесь хотелось бы сказать несколько слов по поводу «красных» пакетов, которые неоднократно упоминал Резун, стараясь выставить СССР поджигателем войны. Ссылаясь на Рокоссовского и других командиров, он пишет, что «ничего они там [в пакетах]нужного для обороны не обнаружили». Какие пакеты, кому предназначены? Спрашивается, зачем ставить задачи на оборону соединениям, находящимся в сотнях километров от границы и по тревоге выдвигающимся в районы своего оперативного предназначения?
