– Отставить! – рявкнула Кора и не узнала своего голоса.
– Слушаюсь – отставить, – сразу покорилась Нинеля. И в глазках загорелось странное тяготение к Коре, в которой для Нинели воплотился идеал хозяйки. Ее можно любить, и ей можно подчиняться. Но Нинеля была схожа с дрессированной пантерой: послушна, пока видит хлыст. И не дай бог укротителю отвернуться!
– Расскажите о себе, – попросила Кора.
– Я нахожусь во сне, из которого не могу вылезти, – ответил Покревский. – Не знаю, каково остальным, но для меня случившееся – это смерть и то, что наступает после смерти. Я даже думаю – тут, в чистилище, и смешиваются души разные; мы собрались вместе – и жертвы, и палачи. И вчерашние, и завтрашние. Был бы я человеком глубоко верующим, я бы забился в угол и молился, вымаливал себе прощение за грехи, и просил бы о праве уйти отсюда, от этих монстров, – и Покревский обвел рукой присутствующих.
– Хорошо, – согласилась Кора, сказала громче, чтобы заглушить хруст зубов озлобленной атеистки Нинели. – Давайте сейчас не спорить – мы же хотим понять наше положение…
– Независимо от того, чистилище это или уже ад, – вмешался Эдуард Оскарович.
– Мое жизнеописание, – сказал Покревский, – умещается в двух строчках личного дела: служил в пятнадцатом гренадерском Тифлисском, был дважды ранен, в чине поручика перешел на службу к генералу Корнилову, совершил с ним Ледовый поход, а после смерти генерала примкнул к дроздовцам. Карьеры не сделал – опять ранили… – Покревский дотронулся до шрама, – потом болел тифом… войну кончил ротмистром, командовал эскадроном. Когда большевики вошли в Крым, попал в засаду, спасался, прыгнул с утеса… попал сюда. Коня жалко. Конь меня столько раз спасал… А что касается этой девушки, несчастной и особенно одинокой, то прошу грязными руками к ней в душу не лезть.
– Мы учтем твое пожелание, – сказала Нинеля, вложив в голос столько яда, что воздух стал горьким.
– Значит, это было в двадцатом году? Осенью? – спросил Калнин.
– В ноябре, – ответил ротмистр.
– Записала? – спросила Кора.
– Записала.
Дальше сидел, вытянув длинные ноги, инженер Той.
– Ты все знаешь, – сказал он Коре.
– Пожалуйста, – попросила она. – Скажи, как все. Чтобы все знали.
– Хорошо. Всеволод Николаевич Той. Инженер. Попал сюда в 2094 году во время неудачного испытания махолета. Еще не во всем разобрался…
– В каком году, простите? – Это был голос Калнина. – Мы уже слышали эту дату.
– Он прав, – сказала Кора. – Я попала сюда на следующий день после него.
– А вот этого не может быть! – закричала вдруг боевая Нинеля. – Инженер твой здесь уже вторую неделю. Он сразу за мной прибыл.
– Ничего особенного, – сказал тогда мужчина в толстых очках. – На переходе между мирами действуют совершенно иные законы пространственно-временного континуума. И не столь важно, кто и когда сюда попал. Попадать сюда вы начали тогда, когда заработала установка. Она же вытягивает людей из точки пространства, а не из точки времени. Почему вас так волнует появление инженера днем раньше или днем позже, но совершенно не удивляет то, что принцесса Парра покинула Землю, очевидно, более полутысячи лет назад и прибыла вместе с нами? А уважаемый Влас Фотиевич вылетел из пункта А в пункт Б за полвека до меня.
Кора дождалась, пока Калнин кончит говорить, и сразу же обратилась к нему со стандартным вопросом:
– А теперь расскажите о себе. Когда вы сюда попали и кто вы?
– Меня зовут Эдуардом Оскаровичем, – ответил тот. – Я физик, физик-теоретик. В сентябре 1949 года я оказался здесь в отпуске, из которого не вернулся. Не совсем по той же причине, как вы, но по причине близкой.
– Эдуард Оскарович, ваша фамилия! – потребовала вдруг боевая подруга Коры. Что-то ей не понравилось в имени физика.
– Моя фамилия Калнин, – ответил очкарик спокойно. – Но это вам ничего не скажет.
– Мне все и всегда говорит, – ответила боевая подруга. – И мне даже интересно, не приходитесь ли вы родственником комдиву Калнину Оскару, который проходил по делу военных вредителей в оборонной промышленности на процессе 56-ти в октябре 1938 года?
– А вы откуда знаете?
– Здесь вопросы задаю я, – ответила боевая подруга, и Кора вдруг испугалась, не слишком ли быстро та забирает власть, и потому решила сбить с нее спесь.
– Дайте-ка я проверю, что вы там изобразили, – сказала она.
– У меня почерк плохой.
– Давай, давай, когда велят, – вступился за Кору полицмейстер Журба, – должна быть проверка.
Как и можно было заподозрить, грамотность и каллиграфия не были сильными сторонами разведчицы Нинели. Строчки норовили уехать вниз, видно, стесняясь тяжелого груза многочисленных ошибок.
– Я потом перепишу, – сказала Нинеля. Молчание Коры казалось ей укором. – Ты не волнуйся, все будет как положено, протокол, выступления, анкеты.
– Ну, смотри, – строго сказала Кора и перехватила улыбку Эдуарда Оскаровича. Будто он все понимал. А чего такого? Ему лет пятьдесят – совсем старик. Наверное, уж набрался жизненного опыта. Революцию пережил и Гражданскую войну. Только надо будет как-нибудь спросить, за кого он – за белых или за красных? Или он уже забыл?
Кора возвратила список помощнице, и та вздохнула с облегчением: организационных выводов и выволочки не будет.
Как ни странно, никто так и не поставил под сомнение право Коры задавать вопросы. Впрочем, девушка понимала одну из причин этого: все эти люди попали сюда из разных эпох и потому еще не осознали движения времени и пропастей, разделявших их. За исключением Парры они говорили на одном языке, а как только их заставили одинаково одеться, они стали пассажирами ковчега, на котором сломаны часы. И тут трудно бравировать утонувшим прошлым.
– Расскажите нам, кто вы такой, – обратилась она к Мише Гофману.
Миша потряс головой, словно хотел отделаться от воды в ухе.
– Они его наказали, – сказала Нинеля. – Они его заподозрили в шпионаже и обработали…
Кора почувствовала, что все симпатии Нинели находятся на стороне сил порядка, тех, кто умеет и может обрабатывать.
– Вы не можете говорить? – спросила Кора, давая Мише лазейку.
– Еще чего не хватало! – возмутилась Нинеля. – Другие докладывают, а этот сачковать? Не пойдет, мать его ети!
Лицо Нинели, скуластое, узкоглазое, угорское, требовало и маленького вздернутого носа, но нос почему-то выдался крупным и склонным к верхней губе. Волосы, валиком нависающие над покатым лбом, были плохо расчесаны и свисали двухцветными сосульками за ушами.
– Я не возражаю, – поспешил с ответом Миша. – Я отвечу. Я уже и им отвечал. Я песни сочиняю. Понимаете, я всего-навсего сочиняю песни и не знаю никаких ваших врагов!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
