Читаем без скачивания Карболитовое Сердце - Алексей Павловский

Через минуту Рамен вскочил, как чортик из коробочки, и заорал, что хочет купаться. Чеченский мореход Сатыров, возрадовавшись, приобнял диггера и убежал на мостик, влекомый капитаном Яницким. Тот только буркнул киборгам через плечо: «Дверь за собой захлопните потом!»

Уже на набережной товарищей догнал матрос, всучивший им пухлый пакет с гостинцами от хозяина. Ваня глянул внутрь, и в глаза аж до слёз шибануло контрабандой: галатский табак, лукум из Горной Оряховицы, афинское веретённое масло, армянская бастурма. Гондоны из Измира. Вот таков был боевой путь преступных мореходов.

Искупаться не удалось. Центр Феодосии как бы намекает, что не для купания этот древний город, совсем нет. Главный городской пляж, притиснутый к воде железной дорогой, утыкается в портовые пирсы. И железная дорога тут же заканчивается — словно раньше никак не могла. А чтобы уже ни в чём никаких сомнений не оставалось, поперёк пляжа из дыры в набережной изливается сытная городская клоака. Вот там-то все и купаются под палящим небом. И их там много, несмотря на раннее утро. От всего человечества вроде как полторы калеки осталось — а в Феодосии всё так же не найти свободного лежака. Арбуз продают ломтиками по две барыньки за штучку. Юг.

Потрясение теплостановцев было сильным, но недолгим. В какой-то момент Ваня понял, что над ними обоими давно нависает некая тень. Он помнил, что это обычно означает, но не может же быть, чтобы здесь… Однако, всё было именно так: над товарищами довлел незаметно подкравшийся гигант Рома, он же Яроволк, он же звероволк и прочая, прочая. Рома был доволен своей скрытностью. Обычно он телохранительствовал над Князем, но сейчас-то его светлость в родном Тёплом Стане. Что за дела? Примерно так, только быстро и вдесятеро многословнее, высказался подпрыгивающий на песке Рамен.

— Да я за вами. — Звероволк сделал широкий жест рукой, повеяв ветром. — Князиньке с утра Сатыровы звонили, так что их светлость меня сюда выдернули. Хорошо хоть в телепата играть не стал, а просто позвонил. А ты, Рамен, что такой удолбанный? Я думал, ты помираешь?

— Да! — радостно закричал старый диггер, устремляясь за массивным киборгом к автостоянке перед пирсом. — Я в Керчь помирать еду!

— Вот только тебя там и не хватало… — Хмыкнул Яроволк. — Я в Керчи посол Князя. Они там даже не представляют, до какой степени я полномочный.

На дипломатической службе он разожрался вширь в целого свиноволка и при этом поблёк. Никто не становится свежее, взгрустнул Филин. Яроволк по случаю южной жизни был одет в народную-разнародную косоворотку, портки и сланцы. На рубаху ушло пара аршин зелёного паруса, а красная вышивка по вороту навевала что-то белорусское. Подпоясан звероволк был пеньковым канатом.

Дипломатия требовала представительской машины: бежевой двадцать первой «Волги» с мощным, судя по вони, дизелем. Почти не ржавая даже. Двигатель хишно заурчал, и Рома устремил машину на Север в своеобычной манере, длинными прыжками по буеракам. Вскоре Феодосия стала истончаться, как призрак. Старые дома сменились стреляными-латаными высотками, затем жильё вытянулось в узкую полосу вдоль моря, а потом уже пунктиром между морем и вонючим лиманом шли одни развалины. Навстречу над шоссе тащился пыльный дирижабль, по пыли на нём было размашисто протёрто: «Помой меня!»

По словам звероволка выходило, что он исколесил весь Крым в поисках кого-нибудь достаточно вменяемого для дипломатии. Здесь было безопасно, как в гробу: всех мешавших туристическому бизнесу полуостровитяне давно скормили психиаторам или рыбам. Но в остальном в Крыму царил полный цирк с конями, в котором теплостановец чувствовал себя лишним клоуном.

Татары те, татары эти, не путать с караимами, смурные монахи пещерных монастырей, психонавты из Совета психической гигиены, православные анархисты и отмороженные агностики — каждый под своим флагом держал кусок первой линии в уцелевших городах, и всех интересовала лишь возможность сдать тебе койку внаём.

Так, от койки до койки, по Крыму моталось больше сотни разных посольств из самых экзотических северных мест. Яроволк прилежно заносил их все в планшетик. С двумя даже вступил в дипотношения — Филина так и подмывало спросить, дипломаты там были или дипломатки.

После развала Мытищинского согласия все ринулись на юга искать друзей покрепче. Названия наногосударств звучали солидно, сами послы были изысканны до гейства. Некоторые уже остепенились, сняв под посольство комнатки где-нибудь в третьей линии. На таком фоне кочующий слоноподобный посол Княжества Тёплый Стан смотрелся дико, особенно доставляла косоворотка. Впрочем, местные вообще на всех понаехавших некредитоспособных оборванцев смотрели как царь на еврея.

И ещё здесь везде терпеть не могут киборгов. Включаться в общественных местах можно только в Балаклаве, но там сидят больные на всю голову армейцы давно разгромленного Черноморского Союза. Ну ещё на Чуфуте, где в клубах дыма процветают всяческие растаманы, панки и прочие неформалы, загнанные подальше от моря. Договориться с ними можно о чём угодно, но будь готов, что назавтра они всё уже перепутали, а документы потеряли. Но люди хорошие.

Лишь в самом медвежьем углу полуострова, в тупике таинственного Керченского Исторического Заповедника, княжьи верительные грамоты второпях провели как официальные документы со входящим номером. Осознав промашку, Научный Секретарь долго мялся, кривился, но обратного хода бюрократия не давала, и одинокого Яроволка оформили как Теплостанскую Экспедицию. Ради этого звероволк даже позвонил Князю и тотчас стал членом-корреспондентом Академии Наук Тёплого Стана. Так в Тёплом Стане появилась Академия. Секретарь даже обещал теплостанцу Открытый Лист, прозрачно намекая на мзду.

Не успел член-корреспондент и трёх дней потупить на новом месте, как с транзитного Долгопрудненского дирижабля на голову ему обрушилась решительная жена Тайга с маленьким Зверофеем под мышкой и с гостинцами от Князя. Поставила индейское типи за дурдомом на Семи Ветрах и построила мужа. Сказала, что ребёнку нужно море, а мужу — присмотр. На том пока и остановились. А тут и Князь звонит.

Под разговорчики протряслись полпути. Дорога по жаркому времени была пуста, верблюды и пешие путники пережидали самое пекло. Навстречу попадались редкие ржавые грузовики, ископаемые легковушки. Крым всегда был раем некромобилей. Однажды лошадь с телегой и казаком попалась.

На трассе почти никто не жил, зато регулярно встречались лавки и мастерские, были и кемпинги. Жили в основном где-то там, на горизонте, за негостеприимными знаками-кирпичами. Казачьи микростаницы можно было отличить от татарских деревенек лишь по златым куполам, увешанным ретрансляторами вместо минаретов, облепленных антеннами. Пару раз в отдалении мерно шевелились поля ветряков.

Крымская жизнь шла вяло, но мирно. После отвратительного военного десятилетия за спокойствием тщательно следили все: то здесь, то там вяло порхали коптеры разных государств, висели аэростаты с вязанками датчиков. Электроптичек не было вовсе. Над трассой, возвращаясь из Феодосии, с гулом проплыл знакомый дирижабль, уже помытый. Летел он неторопливо, красуясь чешуёй солнечных батарей и гроздьями НУРСов вокруг бронекабины. На борту значилось «Гагарин». Рамен провожал воздушный корабль благодушным взглядом, посасывая пепсиколку.

— Это наш, керченский! — С внезапным патриотизмом поднял лапищу звероволк. — Так, он улетел, а нам надо съехать с трассы куда-нибудь, где датчики не ловят, повключаться. Например, во-он к тому солончаку.

Солончак, точнее, лиман на горизонте выглядел закипающей вонючей лужей. Выкинув в окно пустую банку, старый Рамен возмутился:

— Слушай, волчище, я уже третью неделю на море, а ещё не искупался! В тюрьме сидел, в окно летал, ворон стрелял — и не искупался ни разу! А мне помирать вот-вот. Рули к морю, демон! Скоро на Семисотку левый поворот — там такие места, что никакие сенсоры не возьмут.

Следующие несколько колов времени счастливый старичина, размахивая свежей баночкой пепсиколы, штурманил их по останкам асфальта сухими садами мёртвой Семисотки и через сонную рыбацкую Каменку с пыльной собакой, спящей перед магазином на самом солнцепёке. Дальше пошла грунтовка вдоль моря, лучшая, какую Филин в своей жизни видел. Яроволк мгновенно разогнался до сотни. «Волга» невесомо плыла над обрывом штормящего Азова, в окна вливался свежий ветер, а за кормой вырастал могучий шлейф мягчайшей серой пыли. По сторонам попадались заплывшие воронки, потом чорные провалы, а затем взгляду открылись огромные выемки, из бортов которых уходили во тьму подземные галереи.