ОДИНОКОЕ МЕСТО АМЕРИКА
Наш друг Ларри
Теперь мне даже трудно вспомнить, как так вышло, что мы все так близко подружились с Ларри — он был человек замкнутый, застенчивый, я тоже не искала дружбы с клиентами. Наверное, подкупило его постоянство, доброта и безнадежный и грустный юмор, так похожий на наш. А, может, его ироничное отношение к себе, тоже очень похожее на наше. Встречая его в первый раз в аэропорту, мы уже знали, что встречаем друга, и, когда, материализовавшись после всех своих электронных посланий, он появился перед нами, напряженный, сосредоточенный, мрачный, я немедленно принялась с ним болтать с той же легкостью, что и строчила ему по электронной почте ответы, мне было весело смотреть, как он озирается по сторонам, будто ждет подвоха, я хихикала, а он очень мрачно спрашивал: "Что, я очень смешной?"
Потом он оттаял, тоже стал шутить и улыбаться, и я удивлялась, как непринужденно наше общение. У нас было много общего — возраст, наши старые родители, нас волновали одни и те же вопросы: в частности, почему Россия такая несчастная и непохожая ни на какие другие государства страна. Единственным нашим различием было то, что мы жили внутри этой замечательной страны, а он, несмотря на все его сочувствие, все же смотрел на нее снаружи.
История его визитов в Россию была такова: первый раз он приехал, чтобы встретиться с девушкой, с которой до этого переписывался, но их встреча, как и, ранее, переписка, скорее походила на романтический монолог, который Ларри вел сам с собою. Второй раз он прибыл, чтобы встретиться с нею же, но она оказалась замужем за счастливым русским соперником, и после наших общих страданий и уговоров он познакомился с другой женщиной. В третий и в четвертый разы он приехал уже более из-за бизнеса, который собирался начать в России. В пятый раз он приехал — теперь мне уже трудно сказать зачем, я знаю только, что сейчас я снова слышу по телефону его печальное "Hello".
Если отвлечься от хронологии, то с первого своего визита он полюбил Россию. Уезжая первый раз, показывая на ржавеющие под снегом старые "Запорожцы", на нищих бабушек, торгующих у метро, на грязь и разруху новостроек, мимо которых мы ехали в аэропорт, он на ломаном русском говорил: "Я это все люблю!" с таким выражением, будто обрел здесь что-то бесценное. Мы же в тот день потеряли двести долларов, разворачиваясь после проводов на стоянке в аэропорту, задев и помяв проезжающие сзади "Жигули", которых не заметили в суматохе от переполняющих нас эмоций.
Иметь иностранного друга в России считается хорошо — иностранец из преуспевающей страны (Америки, в особенности), согласно общественному мнению, должен иметь обширные возможности и всячески помогать своим русским друзьям. У Ларри не было никаких возможностей, поначалу нашу дружбу озаряла лишь эйфория необычности: нам было так интересно сидеть с ним на нашей кухне и разговаривать, воображая, как далеко друг от друга мы родились, и как по-разному жили, а вот, надо же, сидим теперь рядом и вспоминаем, кто что в какое время делал и как думал, и насколько различны эти воспоминания.
Но романтика скоро кончается, а в реальной жизни каждый русский, принимающий западного гостя у себя дома, знает, сколько мужества, выносливости и терпения требуется в России обоим. Второй раз Ларри приехал в Питер летом, в июле, в жару, когда асфальт был готов расплавиться, и все, кто мог, спасались от жары на дачах. Мы по-свойски поселили его у моей мамы, которая тоже была на даче, в ее маленькой, запущенной, удаленной от центра, раскаленной от солнца, с грохочущими под окном грузовиками квартире, не успевающей остыть за короткую и жаркую белую ночь.
Багаж у Ларри потерялся в аэропорту, автоматической стиральной машины у моей мамы не было, кондиционера — тоже, чтобы добраться до центра, надо было ждать полчаса под палящим солнцем автобус, а потом давиться в нем еще полчаса до метро. Кроме того, девушка, к которой он приехал, оказалась замужем. Скоро Ларри понял, что жизнь в Петербурге, летом, в жару, без привычных в Америке удобств, без душевного комфорта может быть не только неприятна, но и невыносима. Однажды мы встретились с ним в городе, и он сказал, что больше не может это выдерживать, что поменяет билет и улетит в Америку раньше срока, и в полном молчании и душевном расстройстве мы прошли с ним по жаре через весь Невский, разыскивая офис нужной авиакомпании, но поменять билет не удалось. И тогда я нашла ему квартиру в центре и со стиральной машиной, но едва Ларри туда переехал, там отключили горячую воду, и, прочувствовав сполна под холодным душем все несовершенство жизни в России, Ларри вскоре улетел домой.
Я часто увлекаюсь людьми. Первый человек, в которого я влюбилась еще в детстве, была наша соседка по коммуналке, молодая офицерская жена с тяжелым пучком волос на затылке, всегда в каких-то необыкновенных шляпках и шубках. Я влюбилась в этот пучок, в шляпки, шубы, статуэтки в ее комнате, в ее сервант, весь уставленный какими-то необыкновенными фигурками, в зеленый глаз на приемнике, из которого лилась английская речь — она преподавала в школе английский. Тогда-то у меня и возникло, наверное, желание выучить язык.
Потом в университете я влюблялась в старенького однорукого преподавателя античной литературы, который читал лекции, потрясая мелком в своей единственной руке с такой страстью, что и сам мог запросто сойти если не за главного громовержца, то за какое-нибудь вспомогательное божество.
Когда мой сын был маленький и не выговаривал половину звуков, я влюбилась в его врача-логопеда, полусумасшедшую женщину, одержимую выходом в астрал, рассказывающую то жуткие истории, вроде украденных в поликлинике анализов крови, то странные сны, как Бог с неба бросает горошины, говорит: "Кушайте, будете здоровые!", и как она одну горошину съела.
Все эти люди давно исчезли из моей жизни, и я даже забыла, как звучали их голоса, а наша дружба с Ларри, начавшаяся похожим увлечением, прошедшая потом через споры, ссоры и разные другие испытания, все еще продолжается.
Осенью после того жаркого лета, к нашему большому удивлению, он приехал опять. На вопрос "зачем", он отвечал, что приехал исследовать возможности для экспорта в Америку русских сувениров. При этом всем своим видом он показывал, что со всякого рода романтикой покончено, пришло время настоящих, серьезных дел. Надо сказать, что никогда ранее он бизнесом не занимался, склонности к нему не имел, всю жизнь работал служащим в разных компьютерных фирмах. Но что-то тянуло его в Россию, он и сам признавался, что в Америке он чувствовал себя чужим. Я думаю, это была, во-первых, возможность сострадания — Ларри глубоко волновала тема социальной несправедливости, он с болью смотрел на просящих милостыню нищих, самым жалким он всегда подавал. Его возмущали богатые новые русские, проносящиеся по улицам на своих "Мерседесах". Он часто спрашивал меня, не ненавижу ли я их, и я качала головой, говоря, что мне нет до них дела. Я думаю, во времена русской социалистической революции 1917 года Ларри стоял бы на баррикадах с красным флагом и винтовкой в руке. А, может, у него не хватило бы энтузиазма, потому что он был еще и хорошим лентяем — везде опаздывал и вечно все просыпал. К тому же он был еще и скептиком — если я предлагала ему восхищаться каким-то человеческим поступком или творением, он сразу находил объяснения, принижающее и то, и другое, и, усмехаясь, признавался, что таким старым скептиком он уже и появился на свет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
