вопль. Мы увидели слюнку, сбежавшую из его рта на её шею. Когда он кончил, она стала тереться, обхватив его бёдрами, тереться, тереться, пока сама не достигла искомой точки. После этого, с глупой ясностью, которая приходит после полового акта, они посмотрели друг на друга, а потом и на нас.
— Всему своё время, — сказала она. — Всему своё время. Это знали умные люди с основания мира, не так ли?
Джан-Мария согласно кивнул. Тут она поцеловала его в губы. Они переменили позицию. Теперь она была сверху. Она снова стала тереться всем своим телом, тесно прижавшись к нему. Её волосы свисали вниз, на его харю. Она оставляла на его теле влажные полосы. Мы почувствовали запах их спектакулярного соития.
— В чём дело, Джан-Мария? — спросила она. — Ты всё ещё не готов.
— Не знаю, — сказал он отрешённо.
Но вскоре он был готов, и они проделали это ещё раз. Она оставалась наверху. В самом конце он стал медлить, как бы сдерживаясь, даже наверняка сдерживаясь, и она кончила первой. Некоторое время они лежали неподвижно. Наконец она сказала, повернувшись к нам:
— Выложите всё, что есть у вас в карманах, на стол. Сейчас же.
И вот список того, что мы выложили на столик рядом с одеждой Джана-Марии Волонте:
1. Ручка “Parker”, чёрная. Made in UK.
2. Две бумажки, чистые.
3. Один фунт стерлингов.
4. Два камешка морских, серые.
5. Две нитки — серая и белая.
6. Тысяча монет бумажных.
7. Две монеты медные.
8. Игральная кость чёрная с белыми точками.
9. Кольцо из неценного металла, найденное в Барселоне на улице.
10. Ключ старинный, найденный на берегу в Брайтоне. Ржавеющий.
11. Страница, вырванная из антологии “Great poets of the 20th century”, со стихотворением Филиппа Ларкина под названием “Vers de Societe”.
12. Очки солнцезащитные из магазина “Anatomica” в Париже. Складные, специальный дизайн.
13. Пуговица коричневая с белыми крапинками, от ширинки.
14. Песчинки немногочисленные, но не поддающиеся точному подсчёту.
15. Нож складной, с одним лезвием.
Когда мы всё это выложили, они со своей верхней полки это всё проигнорировали. Даже не взглянули на столик. Пару минут они шушукались, а позже, как по команде, спрыгнули вниз. Теперь они стояли перед нами голые, влажные, потные, с растрёпанными волосами, нисколько не стесняясь. Потом стали одеваться, и во время этой процедуры из кармана брюк сеньора Волонте выпал пистолет. К сожалению, он это сразу заметил и подобрал оружие с пола.
Деми-Джоди сказала:
— На вас были заведены дела в Копенгагене, Мадриде, Берлине и Эдинбурге. В Копенгагене вы нанесли физический ущерб грузинскому профессору, в Мадриде оскорбили короля Испании, в Берлине из-за вас люди страдают от кошмаров и бессонницы, а в Эдинбурге вы обкакались в театре под предлогом, что это часть спектакля. Как видите, мы всё о вас знаем.
— Да, но всё это были ошибки, — отвечали мы, — и, кроме того, нас пытались оклеветать.
— Кроме того, — перебила нас эта женщина, поправляя свою кожаную юбку, — в Лондоне хозяин бара вызвал полицию, чтобы остановить ваш незаконный стриптиз во время чужого перформанса. А в Риге вы начали плясать и вопить во время симфонического концерта. То есть, когда оркестр играл, вы пытались сорвать его представление.
— Мы были просто под впечатлением музыки, — сказали мы.
— Я уже не говорю о делах трёхлетней или пятилетней давности, — сурово оборвала она. — Вы всюду оставляете свои грязные, глупые, инфантильные следы. Вы всюду пытаетесь привлечь к себе внимание. В Вене вы дали щелчок в лоб артистической паре из Нью-Йорка. Кажется, вы не только хулиганы, но ещё и зловредные драчуны и антисемиты. Вы всегда нападаете на представителей меньшинств. Вы атакуете слабых и беззащитных. В вас безусловно присутствует фашистский элемент.
На это мы уже ничего не могли ответить. Наш язык перестал нас слушаться, и ноги наши дрожали.
— Я думаю, — остро поглядела на нас Деми-Джоди, — что вы злостные завистники. Сами вы не имеете никаких талантов и поэтому нападаете на людей талантливых и даже гениальных, но не способных защитить себя. Это говорит о том, что вы самые низкие и подлые антисоциальные элементы, которых только можно себе представить. Испорченные до мозга костей, аморальные и лишённые к тому же всякого воображения. Пачкуны и дегенераты самого низкого свойства.
Это был уже удар ниже пояса. Так, во всяком случае, мы почувствовали. И содрогнулись.
Воцарилось молчание, которое прервал Джан-Мария:
— Уже скоро Болонья, — сказал он, поглядев на свои часы. — Ну, что будем делать?
Тут они оба посмотрели на столик, где лежали наши вещи. Джан-Мария взял пачку денег, подаренную нам на прощание Бальтазаро, пересчитал все монеты и усмехнулся.
— Откуда это у вас? — едко спросил он. — Вы ведь, насколько я знаю, никогда палец о палец не ударили. Откуда у вас столько денег?
— Это подарок, — ответили мы.
— Подарок! — хохотнул он. — У вас, я вижу, много дарителей! Ох уж доберёмся мы до них тоже.
После этого он положил наши деньги себе в карман, оставив на столе только наш старинный фунт стерлингов. Это был тяжёлый удар.
Поезд стал тормозить.
— Считайте, что это было последнее предупреждение, — сказал Джан-Мария Волонте. — А сейчас я хочу, чтобы вы извинились и попросили прощения. Иначе вы сойдёте с нами и окажетесь в маленькой комнатке с решёткой на окне.
Эта перспектива нас абсолютно не устраивала.
— Извините нас, пожалуйста, — проговорили мы во весь голос, — мы никогда больше не будем. Обещаем вам и просим у вас прощения.
Поезд встал на станции. Это была Болонья. Мы тут когда-то провели целый месяц, давным-давно, во времена Савонаролы.
— Извините нас, извините, — ещё раз проговорили мы. — Пожалуйста, извините нас.
Деми-Джоди выхватила из-под нижней койки какой-то металлический чемоданчик. Они уже торопились и не обращали на нас никакого внимания. И всё-таки они были ещё здесь.
— Смотрите мне! — вдруг как-то по-блатному, страшно и гадко, прошипел Джан-Мария Волонте и дёрнул ручку купе.
Через мгновение от них остался только испаряющийся запах полового сношения, трубочного табака и дорогих французских духов.
40-е откровение: крыса
Когда мы прибыли в Рим, то были просто поражены нашим счастьем. У нас ничего нет. Мы нигде не живём! Никакого места у нас нет! И
