соврать.
В эту же секунду я почувствовала, что меня обдаёт холодом с Витькиной стороны. И сразу пожалела о сказанном.
— Ты мне, кстати, не ответила, — пригвоздил Витька. — Думаешь, как соврать?
Получилось очень стыдно, и я ощутила себя очень глупой и противной. Так что в ответ практически пролепетала:
— Я вот именно — что не хочу. И боюсь. И боюсь, что тебя держит рядом только этот мой страх, потому что ты считаешь себя обязанным или что-то такое.
Тут я смогла набраться смелости и взглянула на Витьку почти решительно:
— Так что давай без этого — не надо со мной быть, если тебя держит только ответственность!
Совершенно неожиданно Витька усмехнулся. Мне показалось, что мне показалось. Но он действительно смеялся.
— Господи, ты с чего всё это взяла? — привычно по-доброму поинтересовался Витька, наклоняя ко мне голову.
Ответа на этот вопрос у меня не было, поэтому оставалось только надуться. И тяжёлая рука Витьки накрыла мои плечи.
— Я тебе только кажусь таким правильным и боязливым, — доверительно сообщил мне Витька. — И не переживай, если в моих чувствах что-то изменится, ты узнаешь об этом первой.
— Надеюсь, не застав тебя с Ленкой, — пристыженная, буркнула я.
— Да что ты заладила с этой Ленкой?! — Витька выпустил меня и бухнулся спиной на диванную подушку. — Я же тебе Костика не припоминаю!
Что правда, то правда. Так что я откинулась Витьке на плечо.
— И всё-таки, нам тут жизни не дадут, — в пустоту произнесла я.
С этим Витька спорить не стал.
***
— Как думаешь, нам нужна эта салатница? — спросила я Витьку, держа в руках стеклянную посудину, по форме напоминающую сильно вытянутый по бокам ромбик.
Эта стекляшка всё это время мирно стояла на полке шкафа и никого не трогала. Пока я до неё не добралась.
Витька смотрел не на салатницу, а на меня, вероятно, пытаясь отгадать тот ответ, который сейчас бы меня устроил. Но я сама его не знала, потому при всём желании не могла ничего подсказать.
— Возьми, — наконец, пожал плечами Витька, — если что, там можно будет выкинуть.
Он будто осёкся, торопливо глянув на меня стараясь понять, не обиделась ли я. Хотя он ничего обидного и не сказал. Но, наверное, знал, что женщины в стрессе становятся очень обидчивыми. А переезд — это как-никак стресс.
На то, чтобы решиться на этот шаг у нас ушло около полугода. Ну, это на всё про всё — вместе с поиском нового жилья и продажей этого. Так что теперь, измотанные и не сказать, чтобы очень счастливые, мы паковали коробки. И, если честно, мне уже ни во что не верилось.
Работу нам найти удалось, так что учёбу бросать не пришлось. Правда, не в этом городе, а там, где мы учились. Надо сказать, это весьма и весьма выматывает. Но были и плюсы: например, почти не оставалось времени и необходимости шастать по улицами города N— только в глубокой ночи прокрасться в тихий подъезд, чтобы часов через пять опять ехать в междугороднем автобусе в институт или на работу. Поэтому понятия не имею, изменилось ли как-нибудь к нам отношение. Но переезжать определённо было нужно — столько времени тратить на дорогу просто не благоразумно.
Кстати, один раз было, что я с утра, выползая из комнаты и протирая глаза, увидела на приступке в прихожей Витьку. Он спал, привалившись плечом к стенной обивке и вытянув вперёд коленки. Один ботинок его был почти расшнурован, но так и не снят, на втором же красовалась крепкая чёрная бабочка. Веки Витьки были крепко зажмурены, а дыхание рвалось из груди так торопливо, будто он изо всех сил спешил хоть немного выспаться.
Я не успела ничего сделать — даже подумать — как Витька вздрогнул и уставился на меня небольшими карими глазами. Едва они сфокусировались на моём лице, как он выпалил:
— Сколько время?
— Полдевятого, — ответила я.
— Ух, ё! — вырвалось у Витьки, и он с шумом сковырнулся с приступки и, ужасно громко топая, дёрнулся к двери. Распахнул её и выскочил так быстро, что я опять же не успела среагировать.
Пришлось догонять его и сообщать, что сегодня суббота, и ему никуда не надо. Потом, правда, я вспомнила, что надо мне — сегодня моя смена в кафе. И выходить нужно было как раз в половине девятого. Так что пришлось носиться по квартире кабанчиком и почти не смеяться над рассеянным Витьком. Удивительно, но в тот день я успела и даже не напоролась на штраф. Хорошо. А то пришлось бы опять сидеть весь день на гречке и говорить, что это специальная диета.
Как бы то ни было, время нашего переезда пришло.
Оказалось, что такой уютной и приятной эта квартира была только летом — когда вообще всё кажется проще и лучше, включая целую жизнь. С наступлением же нашей обычной суровой погоды оказалось, что стены состоят из сплошных щелей, создавая внутри комнат розу ветров. Полы скрипели так, что ночью я просыпалась от испуга, если Витьке вдруг приспичивало в туалет. Конечно, я ругалась, а он надо мной посмеивался и предлагал идти спать в ванну. В ванне, кстати, тоже было не очень хорошо — отрегулировать напор газовой колонки было нереально, так что ты мылся или кипятком, или ледяной водой. Нет, закаливание, конечно, полезно, но зачастую очень надоедливо. Удивительно, кстати, что потолок не тёк — хотя и опасливо промялся примерно посередине. Видимо, готовил какую-то диверсию к весне.
В виду всего не удивительно, что покупатели на эту квартиру искались долго. Но, наконец, нашлись.
Я завернула салатницу в хрусткую бурую бумагу и звякнув обо что-то, опустила в сумку. Надо бы положить рядом что-нибудь мягкое, типа свёрнутой в рулон футболки, чтобы не разбилось. Потом. Потому что сейчас я окидывала лишающейся своего содержания комнаты.
Удивительно, как много, оказывается, несут в себе ничего не значащие вещи, которые обычно даже не замечаемы глазами. Без примелькавшихся картин, старой лампы на столе и всяких мелких украшений комната становилась какой-то чужой. Будто на моих глазах её покидал весь привычный мне дух. Не было больше того уюта и милых знакомых деталей, погружающих в детские воспоминания и будто придающих оптимизма. Нет, все эти детали не на помойке, а надёжно упакованы Витьком в наши многочисленные сумки и коробки. Но всё-таки смотреть на редеющее пространство немного грустно.
Наверное, это немного похоже на расставание. Когда всё вроде бы неплохо, никто не умирает и каждый продолжит жить по отдельности. Но всё равно чувство, что
