Пригибаясь и держа автомат наготове, Хор подбежал к веранде и остановился. Отсюда сквозь распахнутые стеклянные двери был виден просторный холл, разделенный решетчатой перегородкой, как в большинстве «европейских» домов Габерона, на две половины – гостиную и столовую. В гостиной, несмотря на жару, в высоком камине, отделанном мрамором, потрескивало пламя. За столом, уставленным блюдами, сидели четверо. Пятый стул – напротив хозяйского, во главе стола, – был пуст.
У Майка внутри словно все оборвалось. Он узнал четверых, хотя из всех четверых нисколько не изменился только лишь Мангакис. Корнев‑старший заметно пополнел. Лицо у него было усталое, под глазами тяжелые мешки.
Джин превратился в плечистого крепыша. Он коротко стригся, и это делало его лицо подчеркнуто открытым. Ворот белой рубашки был распахнут. Джин что‑то весело говорил Елене, и та смотрела на него с мягкой улыбкой.
Майк вдруг почувствовал ревность – точно так же, как пять лет назад, когда он, нескладный, неуклюжий подросток, стискивал кулаки, глядя, как Джин и Елена вместе выходили из школы и шли к машинам, ожидавшим их с шоферами отцов у входа в школьный компаунд. Он даже испытывал какое‑то злорадство, когда видел, как шофер Мангакиса, маленький, юркий Шува, почтительно сняв свою высокую, придающую ему рост фуражку перед Еленой, решительно забирал из рук Джина портфель девочки. Шува тоже тайно ревновал юную «мисс» к ее школьному товарищу.
Майк смотрел на Елену, узнавая и не узнавая ее. Она по‑прежнему стриглась под мальчика: аккуратные светлые волосы были по‑мальчишески зачесаны назад, угловатое лицо с маленьким и узким подбородком светилось удивительной чистотой. Губы, свежие, чуть полноватые, были слегка открыты. Большие серые глаза спокойны и уверенны: это была красивая молодая женщина, сознающая свою красоту.
Она улыбалась, слушая слова Корнева‑младшего, и Майк видел ее ровные, влажно поблескивающие зубы.
О чем шла речь, слышно не было. Лопасти фена – огромного вентилятора – гудели под потолком, заглушая шедший за столом негромкий разговор.
Хор и Майк задержались у входа на веранду всего на несколько секунд, но Майку они показались вечностью.
Елена… Теплая волна нежности вдруг поднялась в его груди, и он забыл, зачем он здесь, забыл, что на нем нелепая пестрая куртка и тяжелые солдатские башмаки, что в руках у него автомат «узи», а на брезентовом поясе граната.
А девушка, как завороженная, слушала Евгения.
Каждый год, когда он приезжал сюда, в Габерон, она заставляла его часами рассказывать о Москве, о Советском Союзе, о друзьях, о Московском метро, о том, что едят люди в России, как одеваются.
Отец иногда говорил с нею о России. Обычно разговор об этой стране начинался случайно – и всегда после разговора об их родине – Греции.
В школе любимым поэтом миссис Робсон был Байрон, и, когда она читала стихи мятежного лорда, она всегда смотрела на Елену.
– Он погиб в Греции и за Грецию, – любила повторять директриса, гордо вскидывая строгое, тщательно ухоженное лицо.
Елена как‑то еще в начальных классах рассказала об этом отцу. Он нахмурился, некоторое время молчал, потом вздохнул:
– Да, Байрон погиб за нашу свободу. Зато в сорок четвертом англичане…
Он оборвал фразу и ласково потрепал волосы дочери:
– Тебе незачем об этом думать. Слушай лучше о «мамми Уота» – Катарвири…
Потом Елена, уже повзрослев, поняла, что отец ненавидит Англию. Она не спрашивала почему. Даже мать – красивая, экспансивная женщина, с которой Елена иногда встречалась, приезжая с отцом в отпуск в Штаты, – не говорила о прошлом. Мать была всегда очень занята: то она собирала какие‑то подписи, то ее нынешнему супругу, толстяку в золотых очках, приходилось выручать ее из полицейского участка, где она оказывалась с участниками антивоенной демонстрации. Однажды она чуть было не утащила Елену на митинг против войны во Вьетнаме. Отец подоспел вовремя – Елена осталась с ним.
В другой раз, тоже в Штатах, о Байроне заговорила уже мать. Отец резко оборвал ее:
– В те времена у нашего народа был лишь один настоящий друг – Россия!
Россия! Там все должно быть не так, как в тех странах, где она бывала с отцом.
В школе Святого Спасителя полный курс был рассчитан на восемь лет. Колледжей или институтов в Богане не было, и отец уговаривал Елену поехать учиться куда‑нибудь в США или в Европу. Но она не спешила. Может быть, потому, что Джин каждый год приезжал в Габерон месяца на три‑четыре, и это время казалось ей самым радостным.
Европейские бизнесмены почти все покинули Богану. С ними уехали и все ее знакомые девушки и юноши. А Джин возвращался к ней каждый год. Каждый год! И каждый год она ждала его.
Он приезжал к ней вестником из другого мира – далекого, заманчивого и интересного. Но скоро все это должно было кончиться Корнев‑старший собирался уезжать: его третья, завершающая, книга о Богане была почти готова. Он говорил, что осталось подобрать лишь новейшие данные по экономике – отец помогал в этом Корневу. А потом дом у лагуны опустеет…
Про себя Елена решила: вот тогда уедет и она. Но отец торопил. Последнее время он заметно нервничал. Да и Елена чувствовала, как тревожно стало все вокруг. Даже миролюбивая и толстая мама Иду записалась в народную милицию и ходила на курсы санитарок.
По вечерам она часто уходила патрулировать улицы. Тогда ей давали старую английскую винтовку, тяжелую и длинную. Мама Иду после дежурства чистила ее на кухне порошком для мытья посуды. «Нужно быть готовым к войне», – говорила она.
И когда Елена увидела двух людей в желто‑зелено‑коричневых куртках, она поняла – война пришла.
ГЛАВА 4
– Хэлло! – как ни в чем не бывало сказал Хор, входя в холл. Он небрежно забросил автомат на спину, как бы подчеркивая свои мирные намерения. – Извините за вторжение, джентльмены! У нас просто не было другого выхода.
Он галантно поклонился побледневшей, вцепившейся в руку Евгения Елене.
– Фрейлейн…
– Кто вы такие?
Мангакис вскочил.
– Это частное владение, и вы не имеете права…
– Конечно, – спокойно согласился с ним Хор. – Свободный мир держится на уважении права собственности. Но в данном случае мы здесь как раз для того, чтобы это право защищать.
Хор опять галантно поклонился Елене:
– Позвольте представиться, фрейлейн. Майор Хор. Командир первой десантной группы армии освобождения.
Евгений сделал движение, чтобы вскочить.
– Спокойно, мальчик! – усмехнулся Хор. – Мы воюем только с черными.
Женя взглянул на отца. Лицо Корнева побледнело, он нервно сдавил пальцами переносицу у самых глаз, на мгновение зажмурился.
