убежища, где я смогу привести себя в чувство, я сбегаю на стадион. После завтрака здесь никого нет — отряды разошлись по домикам планировать день, и у меня есть минимум полчаса в одиночестве. После того, что произошло, побыть наедине с самим собой мне необходимо как воздух.
Странно так: Александрова ничего мне не обещала, Волков ничего мне не должен, но я себя ощущаю так, словно они меня предали. Хотя, на самом деле, это я выставил себя круглым идиотом, который не в состоянии учиться на собственном опыте. Всего-то нужно было сопоставить прошлое и настоящее, чтобы сделать верные выводы, а я позволил себе увлечься. И кем? Девушкой, которая уже однажды предала моего лучшего друга!
Какой дурак.
Сжав пальцы, в сердцах сталкиваю кулак со стволом близлежащего дерева. Руку пронзает боль, но я ее почти не замечаю: это ничто по сравнению с бурей, которая бушует внутри.
Присев на лавочку, прячу лицо в ладонях. Темнота под закрытыми веками вспыхивает яркими кадрами, на каждом из которых я вижу Леру. Вот она улыбается, вот хмурится, даже тихонько плачет, а потом оказывается в объятиях Матвея. Неконтролируемая ярость, подобно потокам горячей лавы, снова разливается по венам, кровь громко стучит в висках, грудь стискивает в болезненном спазме. Я чувствую себя так, словно получил нокаут на ринге.
Сука, как же я так попался?
Пытаясь взять себя в руки, я поднимаюсь со скамейки и бесцельно хожу кругами по беговой дорожке. Со стороны, наверное, выгляжу как безумный. Что ж, я действительно сошел с ума.
Время, отведенное на одиночество, неумолимо заканчивается. Знаю, что мне пора возвращаться к отряду, что Паша несправедливо отдувается сейчас и за меня, и за Матвея, который слишком занят Александровой, но я чересчур взвинчен, чтобы как ни в чем ни бывало общаться с ребятами.
— Эй, — раздается надо мной мягкий голос, а на плечо ложится маленькая теплая ладонь.
Я даже вздрагиваю: настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил приближение другого человека. Поднимаю глаза, щурясь от яркого солнца, и вижу очертания девушки. Ее. Той самой, которая проникла в нутро и все разъедает своим ядом.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я грубо, сбрасывая с себя руку Александровой.
— Ты обещал, что научишь меня бросать мяч, — испуганно бормочет она, неуверенно переступая с ноги на ногу. — Я ждала и…
— Я передумал! — жестко перебиваю я.
— Что ж… Почему? — она выглядит растерянной и утомленной. А еще у нее красные глаза и припухшие веки, словно она плакала. Но, к черту, почему меня вообще это должно заботить?
— Потому что я терпеть не могу, когда из меня делают идиота! — взрываюсь я, с трудом подавляя желание схватить Александрову за плечи и трясти, пока она не перестанет бесстыдно врать, глядя мне в лицо.
— И как это относится ко мне? — в выразительных глазах отражается недоумение и обида.
Твою мать, как ей удается разыгрывать из себя святую невинность? Не видел бы ее с Матвеем собственными глазами, ни за что бы не поверил, что она способна на такой обман. Сука.
— Что ты делала с Матвеем за столовой? — вырывается у меня гневное обвинение, хотя я обещал себе никогда и никому не признаваться, что стал свидетелем той сцены.
Лера явно не ожидала этого. Она делает быстрый шаг назад, словно боится меня. Но берет себя в руки.
— Мы разговаривали, — словно защищаясь, отвечает она с вызовом.
— Как интересно. То, что он лапал тебя было частью беседы? — задаю вопрос, о котором тут же горько сожалею.
Он звучит так, словно мне есть до этого дело. Словно мне есть до нее дело. Словно я ревную.
— Он меня не лапал! — возмущенно восклицает Александрова, но ее щеки мгновенно бледнеют, становясь для меня доказательством ее очередной лжи.
— Я видел!
— А ты не можешь ошибаться? — спрашивает она, тяжело дыша.
— А я никогда не ошибаюсь.
— Никогда? — с издевкой уточняет она.
— Никогда, — яростно подтверждаю я.
— Счастливец, — голос Леры становится колючим и хриплым. — Как прекрасно идти по жизни, не делая ошибок, в отличие от остального человечества.
— Да уж, это куда лучше, чем идти по жизни, как эгоистичная сука, разбивая чужие жизни!
Внезапно перед глазами мелькает рука, и в следующую секунду я чувствую, как маленькая ладошка с характерным хлопком врезается в мою щеку. В фиалковых глазах, устремленных на меня, вспыхивают молнии, на смену бледности приходит жгучий румянец. Боль, пронзившую щеку и скулу, я ощущаю не сразу, лишь спустя несколько мгновений, когда происходит осознание того, что она сделала.
— Ты отвратительный хам! — шипит Лера, но не отводит взгляд, будто у нее действительно хватает смелости, чтобы ударить меня и потом произнести эти едкие слова.
Сука. Ослепляющая ярость, которую я надеялся похоронить внутри, вдруг вырывается наружу. Я делаю молниеносный выпад, хватаю ее за руку и заламываю за спину, вынуждая Александрову прижаться ко мне.
Не знаю, кого больше поражает то, что я сделал. Стук ее сердца отчетливо слышен в тишине летнего утра, и стучит оно в унисон с моим собственным. Очнувшись от секундного оцепенения, Лера пытается бороться, но я гораздо сильнее.
— Ты мне нравишься такой злой, пыхтящей и возмущенной, — рычу я ей в рот. — Интересно наблюдать, как ты изображаешь оскорбленную невинность.
— Я никого не изображаю, — хрипит она, продолжая попытки вырваться.
— Правда не изображаешь? — мой голос сочится сарказмом. — Вчера вечером в парке и ночью в вожатской — что это было?
Я не собирался задавать этот вопрос, но повисшее между ними напряжение словно подталкивает меня к необдуманным поступкам. И этот ее сводящий с ума запах, и ощущение теплого тела в пугающей близости от меня, и то, что я так долго ее хотел, а теперь ненавижу… Голова идет кругом, мне приходится судорожно сглотнуть, потому что внезапно перестает хватать воздуха.
— Отпусти меня, — шепчет Лера.
Я вглядываюсь в ее лицо. Она отвечает мне таким же пристальным взглядом, глаза огромные, зрачки расширены, но не от страха или неприятия. В ее выразительных глазах я вижу голод, почти такой же сильный, как и у меня самого.
Сука.
До конца не отдавая отчет в своих действиях, я приподнимаю ее подбородок согнутым пальцем и, рывком притянув к себе, накрываю мягкий рот своими губами, едва не задыхаясь от острого наслаждения.
Это похоже на безумие. Вслед за первым потрясением на меня обрушивается головокружительный коктейль из жара, возбуждения и адреналина. Язык по-хозяйски врывается в податливый рот, проникая внутрь в скользкой, горячей ласке. Стон желания, который вырывается из горла Леры, вторит
