— Из камня? — округлил глаза парень. Как же это? Камень холодный да мертвый, какая ж из него берёжа? Миряне все ж не Мораны дети, а Солнцеяра, понятие имеют. Это, бают, лютичи да росники с горцами дома, не то, что ограды, из камня строят и живут в них. Ну, с горцами понятно, они гор дети, им по чину положено, а остальные… Можа оттого и нелюди, что вера их скверная такое охальство дозволяет, в мертвое живое селить.
Звякнула цепь: Гневомира лешак от колодца отодрал. Бухнул парень ведра на лавку, насупился на Миролюба глядючи, руки в бока: чего, мол, надобно? Давеча не уразумел? Взашей погнать?
Халена рукой махнула: `поговорили`, много `полезного' узнала. И к лавке пошла, постояла в раздумье над грязной посудой: как мыть-то?
Плеснула неумело воды, обдав и себя, и помощника, опять задумалась. Миролюб уж подойти хотел, показать, куда там! Гневомир так глянул, что и без слов ясно — не подпустит, одаренный, костьми ляжет. Связываться не хотелось, надо ежели, и на борьбище бока намнут, была б охота, еще здеся игрищ не хватало!
Миролюб развернулся да пошел восвояси и только за угол завернул, как звон да грохот послышался. Выглянул — Гневомир затылок чешет, черепки мисок у ног разглядывая, а Халена руки развела, вид виноватый, растерянный.
Хмыкнул парень, заулыбался: `нате вам, чего бажили! Удумали умники воительнице бабью работу вершить, вот она вам и сотворила. Придется тетке Устинье в сундук за новыми мисами лезть'.
Пошел, не оглядываясь, на борьбище, здесь он боле без надобности.
Вчера еще пятеро новеньких прибыло из поляничей да куделов, поди ужо вовсю дружники резвятся, над неумехами потешаются. Те сопливы еще, меч поди до преж в руке не держали, оробеют на потеху дружникам да гридням. Ничего, на здравие не убудет, а то коней пасти доки, а как сеча, так мирян кличут. Пущай ума сами набирают, не все сбрую лошадиную охаживать и с оружием знаться надобно, не девки поди, мужи. Седмица, другая и глядишь, не токмо в поле толк будет, а и в сече, оберёжат племя от ворога, не дрогнет рука и голову по-глупому не подставят. А что пока неумехи, так то все ведали, не долго, ден пяток, обвыкнутся, любого ратника остепенят, не забалуешь уже, не потешишься. Мирослав добро учит, на совесть, без утайки.
Гневомир почесал затылок, глянул лукаво на расстроенную девушку и заржал, как жеребец. Халена нахмурилась: `Что, интересно, смешного? Посуду разбила, теперь перед Устиньей да князем отчитываться придется. Доказывай, что не умеешь… Мирослав и так косится недобро. Попадет теперь`.
— Да ты не хмурь брови, солнце красное — махнул рукой развеселившийся помощник. — Тебе ль плошки скоблить? На то другие рожены. Верею кликну — приберет. Не бери на ум, Халена Солнцеяровна, то не беда.
— Ты отца моего знаешь? — с надеждой вскинула на него взгляд девушка.
— Кто ж его не знает? Сын Солнцеворота, вона светит, радует, — широко улыбался парень, щурясь на солнце.
Халена застонала от бессилия: `Ох, темнота беспросветная! Интересно, чем я, по его мнению, на светило похожа? Глаза, как фары, горят или жар от меня, как от углей? Обрадовалась, глупая, что просветят на счет родословной. Ага. Экскурс в мифологию и будьте благодарны, что не в психиатрию`.
— Да, век просвещения еще не настал, — вздохнула девушка.
— Чудно говоришь, вроде по-нашенски, а непонятно. Там все боги так говорят? — Гневомир в небо посмотрел.
— Откуда мне знать? — пожала плечами девушка, миски побитые рассматривая.
— Ты ж богиня, — озадачился парень.
— Я?!! — беспредельно удивилась Халена. — И на основе чего вам пришло сие в голову, сударь? У меня, что уши ромбиком или волшебная палочка в руках?
Гневомир и слова не понял, но недовольство учуял.
— Ты не серчай, без умыслу я.
— Что `без умыслу'? О-о-о. Ты ничего не понял, да? Объясню более доступно — я человек, как ты и другие!
— Ты сама Халеной сказалась, — поджал губы парень упрямо.
— И что? А ты Гневомир. Или у вас Гневомиры в богах не значатся, одни Халены в пантеоне?
Парень смутился окончательно, не понимая значение слова, но, услышав в голосе насмешку, затоптался и миски сгреб:
— Пойду.
— Куда? — преградила дорогу Халена. — Начал — договаривай! Из-за чего ты меня в боги записал?
— Так это токмо слепой разве ж не узрит, — пожал плечами Гневомир, посмотрел, как на ребенка капризного. — Ты не серчай, госпожа, мое дело тебя берёжить, как назначила.
`Госпожа` только и услышала Халена. Это слово словно язык колокола ударило по вискам и поплыло перед глазами зыбкое марево неясных теней. Множество глаз: смеющихся, зеленых, равнодушно — льдистых, теплых карих, насмешливых серых, злых карих и бездонно синих, нежных, внимательных. Горло вдруг сдавила непонятная, бескрайняя тоска, будто потеряла она нечто особо ценное, жизненно важное, заблудившись в безвременье. И вырвался непроизвольный крик — где ты?! И душа устремилась навстречу синеве. Закружила, завьюжила по сердцу горькая стынь отчаянья. Но отчего? Почему синие глаза бередят душу? Кто этот синеглазый ей? Кто она ему? Она его знала
Гневомир увидел, как побелело вмиг лицо Халены, зашатало горлицу, того и гляди, рухнет. А глаза-то — ах, ты! То чернотой заволочет, то золотом омоет — богиня, во истину, правду старики баяли. Бросил парень миски, не глядя, руки к девушке протянул, чтоб успеть подхватить, ежели ноги не сдержат, но прикоснуться не смел, заробел, почитай, впервой в жизни своей разудалой. 'Вот ведь Гагураодарила — осилить ли честь? Саму деву-воительницу, богиню светлую бережить. Добавился, знать кончилось мое время молодецкое, житье привольное, безпонталычное, за ум браться надобно, боги так велят. Знали, поди, кого в побратимы дщери своей приветить, надежу на меня имают. Не подвести бы, не оплошать'.
— Занедужила, госпожа?
— Не надо… не помню… не зови так… — зашептали побелевшие губы
— Как же?.. Как? — растерялся Гневомир.
— Не знаю, как угодно.
— Сестрой обзову, не осерчаешь? — осмелел парень, гордо приосанившись.
А и то правда, через дар ее светлый вроде породнился он с ней, на ступень вверх от простых смертных шагнул, к божьим чертогам приблизился.
Халена кивнула, в себя приходя, зови, мол, и лицо ладонью потерла, челкой тряхнула. Мир вокруг снова четким стал, реальным от ресниц Гневомира до мха у ограды, но в сердце еще саднили занозой странные образы, как тени, безвозвратно уходя вглубь памяти. И не достанешь их, потом и не узнаешь, чьи, кто? Лишь синие глаза четко отпечатались в сознании и не спешили, как остальные, стереть свой след.
— Ладно, брат, собирай черепки, пошли Устинье сдаваться, — решительно заявила она, гоня прочь тщетные изыскания по глубинам собственной памяти.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
