Однако именно в сфере его обязанностей эти вопросы власти и ответственности стояли особенно остро. Британские традиция и обычай утверждали политическое главенство гражданских лиц в военных министерствах, но в соответствующих политических сферах политиков и адмиралов не было, и, возможно, не могло быть четкого руководства. В итоге было вероятно, как и в самом деле случилось перед войной, что Черчилль даст себе самое широкое определение власти. Развязывание военных действий еще глубже погрузило его в планирование деталей. Он был неутомим, требователен, проникал повсюду и проявлял воображение. Основной причиной его вторжения была убежденность в том, что общее управление войной — задача правительства. Бывали также случаи, когда Черчилль больше значения придавал своим стратегическим озарениям, чем советам, которые он получал от «соответствующих органов». Конечно, это случалось не всегда, но неизбежно приводило к трениям с теми, у кого складывалось впечатление, что они располагают заключениями профессиональной экспертизы. Было неудивительно, что в горниле сражения предвоенные напряжения только усиливались. Общественному ожиданию большого военно-морского триумфа не было подготовлено должной встречи. Прибытие немецкого боевого крейсера «Гебен» в территориальные воды Турции и импульс, который это событие дало оттоманскому вторжению на территорию Центральных держав — было ударом по тому простому заявлению, что «Британия» запросто «правит морями». Победа британского флота в сражении в Гельголандской бухте не была настолько великой, как любил заявлять Черчилль. В начальные месяцы войны также стало очевидным, что повреждения, которые причинят германские мины и подлодки, будут неисчислимыми. Капитан Роскилл, например, также писал: «Черчиллевское Военно-морское министерство едва ли может быть освобождено от ответственности за беззащитное состояние Скала в 1914 году»[34]. Другие писатели были не столь суровы к неудачам министерства и не подвергали фундаментальной критике действия Черчилля в первые месяцы войны. Было много препятствий и недостатков, но флот оставался готовым к решающей битве, которая все еще могла произойти. В дополнение ко всему, богатое воображение Черчилля и его готовность поставить под вопрос установленные процедуры давали ему некоторые преимущества. Например, он быстро обнаружил возможности «Sigint» и работы военных криптографов. Его интерес ко всяким «приспособлениям» был хорошо известен. Некоторые из этих идей выходили в свет и делали ему честь; другие считались пустяковыми и вскоре забывались всеми, кроме его критиков. Разумеется, его интерес к этим вопросам произрастал не из хорошего технического образования, а, возможно, отражал тот факт, что во всех сферах знаний он был широко образованным самоучкой. Он не замечал тех границ между учебными дисциплинами, которые были воздвигнуты в университетском образовании, но всецело и иногда грубо перешагивал через них в погоне за неожиданным. Возможно также, что наслаждение от удивления и его восхищение «учеными мужами» было дальнейшим выражением его веры в то, что «тотальная война» была «большой игрой», в которой требовались остроумие и ловкость — нечто вроде продленной школьной выходки.
Для Черчилля было возможным пользоваться уважением со стороны его коллег в политике и морских делах и в то же время считаться среди них «совсем сумасшедшим» — так долго, как не продолжается ни одно большое бедствие. «Антверпенское дело» в октябре 1914 года было начальным свидетельством того, что для описания поведения Черчилля почти в равной степени подходили слова «нелепое», и «героическое». В; конце сентября бельгийский укрепленный порт Антверпен подвергался тяжелой осаде немцев. Если бы он пал, Германия получила бы выход на Дюнкерк, Галуа и Бульон, Если бы его сопротивление было подкреплено морским десантом, могла бы возникнуть возможность атаковать растянутый германский фланг. Черчилль решил, что только его личное присутствие может обеспечить необходимую основу сопротивления. Он прибыл в Антверпен из Дюнкерка на «роллс-ройсе» и проехал по всему городу, громко трубя в рог, а на переднем сиденье находился вооруженный охранник, чтобы справляться с неожиданными положениями.
Эта демонстрация не осталась без внимания галантных защитников города, но никак не повлияла на окончательный итог. Вмешательство рухнуло между двух стульев. Британская помощь была слишком мала в масштабе обеспечения эффективной защиты города. Как подготовка, так и снаряжение Королевского военно-морского дивизиона оказались с недостатками. Но даже в этом случае возможно утверждать, что высадка задержала продвижение немцев и сохранила порты Ла-Манша за союзниками. Тем не менее, этот итог был довольно сильно омрачен поведением Черчилля, телеграфировавшего Асквиту с просьбой об отставке с поста военно-морского министра, чтобы принять на себя обвинение за военную операцию в Антверпене. Это предложение изумило его коллег и было отвергнута премьер-министром. Поведение Черчилля подтверждало и лучшие и худшие впечатления. Министр был храбр (безрассудна), и обладал воображением (был порывистым), но он вряд ли мог быть серьезным человеком у власти.
«Антверпенский промах» ускорил падение не Черчилля, а его первого заместителя, принца немецкого происхождения Луи Баттенбергского. Через некоторое время после неудачи британского флота у побережья Чили он был отправлен в отставку. Черчилль решил заменить его «ужасным устройством умственной и физической силы» по имени лорд Фишер, которому в то время стукнуло 73 года. Это было неизбежно рискованное назначение. Если дела на море улучшатся, это будет выглядеть как озарение, но если трудности будут развиваться и дальше, критики сочтут назначение дальнейшим свидетельством того, как плохо Черчилль может судить о человеке. Тем не менее, поначалу совмещение двух столь деятельных людей переубедило общественное мнение. Так как для того, чтобы Первый лорд по морским делам приобрел известность, требовался удобный случай, Черчилль предоставил ему огромную свободу действий. Они вместе начали новую программу по созданию ВМФ. Победа Британии у Фолклендских островов в декабре 1914 года обеспечила великолепный старт новому партнерству. Она была продолжена удачным сражением при Доггер-Банке в январе 1915 года. Политическое положение Черчилля заметно окрепло, но он не пришел к заключению, что удача находилась в какой бы то ни было связи с его собственным относительным невмешательством в вопросы управления.
В этих обстоятельствах военно-морской министр почувствовал, что он может более свободно рассуждать на общие темы управления войной, будучи уверенным, что нападение — лучший вид защиты. Время от времени он замахивался на разнообразные авантюры в Северном море, — например, оккупацию немецкого острова Боркум, что закрыло бы немецкому флоту выход из его гаваней и сделало бы возможным нападение на Шлезвиг-Гольштейн. Тем не менее, именно вступление в войну оттоманской Турции в ноябре 1914 года заставило Черчилля снова подумать о Ближнем Востоке. Существовали опасения, что турецкая армия сможет захватить Суэцский канал. На встрече Военного совета 25 ноября Черчилль настаивал на том, что идеальный способ защитить Египет — это атака на Галлиполийский полуостров. Однако только после просьбы России ослабить турецкое давление на Кавказ идея «демонстрации» в Дарданеллах начала восприниматься серьезно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
