Тем не менее, коротко говоря, последствия для собственной репутации Черчилля были суровыми. Критики и враги, которых он нажил ранее по другим вопросам, ухватились за Дарданеллы. Какие уроки извлек из этого сам Черчилль — распознать труднее. Как в речи по поводу своей отставки в Палате Общин, так и в последующих письменных работах он не раскаивался — очень немногие политики освобождают себя от самозащиты. Да и где-то глубоко под Черчиллем-политиком скрывался Черчилль-человек, который был уязвлен и погружен в депрессию из-за неудач и отказов. Было ли это фатальной трещиной его натуры, которая превратит самые радужные его надежды в пустоту отчаяния? Двадцатого мая Клементина Черчилль написала премьер-министру, уговорила его не расставаться с Уинстоном. Почти четыре года он работал над тем, чтобы изучить каждую деталь морской науки. Никто не сможет его заменить. Она отважилась предположить в письме Асквиту, что очень немногие в его Кабинете обладают такой силой, воображением и беспощадностью в борьбе с Германией, какими обладал ее муж. Ответа она не получила. Однако в том же месяце премьер-министр сделал горестное замечание по поводу того, что, как он полагал, у Черчилля не было чувства меры: «Говорить языком людей и ангелов, день и ночь напролет трудиться в управлении — все это бесполезно, если человек не внушает доверия»[35]. «Я знал все, — впоследствии писал сам Черчилль, — и не мог сделать ничего»: нельзя было дать более наглядную картину потери власти[36]. Тем не менее, из своего разочарования Черчилль извлек один урок. Военно-морской министр был, безусловно, могущественной фигурой, но он не стоял на позиции верховной власти. «Со времен Дарданелл я был уничтожен, — писал он, — и главное предприятие ушло прочь, несмотря на мои старания сделать основное и объединить управление войной из подчиненного положения». Неблагоразумно идти на такое рискованное предприятие[37]. Оставалось увидеть, не заключат ли его те ошибки, которые он сделал при изучении этого урока, в подчиненное положение до конца его жизни.
Прирожденный солдат,
1915–1916
Марго Асквит, жена премьер-министра, была в числе тех, кто ударился в размышления относительно положения, в котором оказался Уинстон Черчилль. Ее превосходительство брала за основу не интеллект или здравый смысл, а уникальное сочетание мужества и яркой индивидуальности. Она находила его страстно желающим быть в окопах и мечтающим о войне и делала заключение, что он прирожденный солдат. Все это было весьма необычным.
Называя себя «блудным сыном», 18 ноября 1915 года Черчилль перебрался во Францию, чтобы вступить в ряды оксфордширских гусар. Однако, «отец», заметивший его, когда он был еще очень далеко, был сэр Джон Френч, главнокомандующий, пригласивший его на обед и предложивший ему командование бригадой. Черчилль настаивал, что сначала он должен набраться опыта окопной войны, и был прикреплен к Гренадерскому гвардейскому батальону. Ему льстило, что в свое время великий герцог Мальборо служил в этом батальоне и командовал им. Сослуживцы-офицеры встретили его угрюмо. Ему было сказано, что для него найдут слугу, который будет носить его пару носок и бритвенные принадлежности. Остальное снаряжение должно остаться в тылу. Черчилль настаивал на том, чтобы лично испытать жизнь в окопах— и чудом избежал смерти. Он хотел облегчить свою новую жизнь и отдавал честь своему командиру так же четко, как и все. Все-таки «обыкновенным» солдатом он быть не мог. Он собирал политические и военные сплетни у посетителей и записывал на бумагу свои идеи на подвижных щитах, которые могли использоваться при атаке. Когда мать предложила «задать баню» его друзьям в Лондоне от его имени, Уинстон ответил, что его отношение к правительству можно назвать скорее безразличным, чем враждебным. В ее тоне должна быть соль, а не горечь.
Политика не отпускала его даже во Франции. Сэр Джон Френч, личная позиция которого было ненадежной, повторил предложение взять под командование бригаду, и Черчилль был склонен его принять. Однако, к несчастью для столь быстрого возвышения, напрямую вмешался Асквит и наложил вето на назначение. Тем не менее у него не было возражений относительно предложения нижестоящей должности, и после значительной задержки Черчилль оказался назначенным — на этот раз Хейгом — на пост командира шестого батальона королевских шотландских стрелков. В ожидании назначения его посещали сомнения в том, что командир батальона может оставить след в истории. Понимание того, что солидной военной карьеры он не сделает, дополненное полученными им письмами от политиков из Лондона, снова повернули его мысли к политике. Рождественский визит в Лондон, где он встретился с Ллойд Джорджем, наводил на мысль о возможном правительственном кризисе при решении вопроса о всеобщей воинской обязанности, но Клементина предостерегала от того, чтобы слишком доверять Ллойд Джорджу — «Я уверяю тебя, он прямой потомок (так) Иуды Искариота»[38]. Тем не менее, Черчилль был уверен, что его работа с Асквитом подошла к концу. Именно в этом настроении он вернулся во Францию и, наконец, объявился в своем батальоне.
То, что он был горячим поклонником шотландской нации, доказывали его женитьба, его избирательный округ и теперь его полк! Он попросил выслать томик стихов Роберта Бернса, чтобы утешать своих солдат и ободрять их дух, хотя он не мог пытаться имитировать их акцент. Его первым впечатлением о своих офицерах было то, что все они «маленькие шотландцы из среднего класса», не имеющие опыта солдатской службы. Их первым впечатлением было изумление от того, что хорошо известный политик вдруг появился перед ними в роли их командира. Черчилль полагал, что полковник, в чине которого он сейчас находился, в пределах своей сферы был самодержцем, наказывающим, поощряющим и смещающим с должности по своему усмотрению. Он говорил офицерам, что будет приглядывать за теми, кто его поддержит, и сломает тех, кто пойдет против него. Такая искренность совмещалась с очевидной заботой о каждой мелочи в жизни батальона, что вызвало доверие у части людей. Таким образом, начались те несколько месяцев, в течение которых Черчилль усердно занимался службой «в первых рядах». Человек спокойно живет на краю пропасти, — писал он Клементине 20 февраля. — Однако я могу понять, насколько люди устали от этого, если это продолжается месяц за месяцем. Все волнение исчезает, и остается только тупое негодование[39].
В политическом Лондоне было меньше опасности, но больше волнения. В то время как Черчилль почти с удовольствием мог распространяться на тему укладывания мешков с песком, внутри он ощущал сильное чувство «знания и власти», как он выражался в письме Максу Айткену, своему закадычному другу из Канады, который мог быть использован для того, чтобы помочь в общем управлении войной. Жена продолжала регулярно снабжать его политическими новостями, которые дополнялись заметками из других источников. Настрой против Асквита креп, но можно ли доверять Ллойд Джорджу? Бесконечный обмен информацией резко поднимался за пределы этого инкапсулирования положения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
