лезть в угольную пыль.
На стенке набережной недалеко от нас лежит большой старый якорь, на нем сидит парень в морской куртке. Мельдер показывает на якорь рукой, поворачивается и идет, я иду следом за ним. Язык жестов Александра Александровича мне понятен. За всю дорогу он не проронил ни слова и после предложения обождать обеденного перерыва, кажется, больше не собирается нарушать молчание. Подходим к якорю и садимся на его гигантскую лапу. Достаю портсигар, протягиваю его Мельдеру и встречаюсь взглядом с нашим соседом, сидящим на веретене якоря. Протягиваю портсигар и ему. Он встает, берет папиросу, благодарит и, нюхая табак, с любопытством разглядывает мундштук.
В Англии не курят папирос. Большинство курит трубку, меньшинство — сигареты. Запах английского табака, приготовленного не таким, как у нас, способом, не похож на запах нашего.
Одет парень в обычный костюм английских моряков и докеров: грубая морская куртка с большими карманами, такие же брюки, крепкие поношенные ботинки и приплюснутая фуражка с большим, нависшим над глазами, потрескавшимся козырьком. Шея обернута грубым шерстяным шарфом. Лицо сильное, с широко расставленными серыми глазами. На шее, под подбородком, золотисто-рыжеватые колечки норвежской бородки. На вид ему лет двадцать пять. Загар дальних плаваний уже почти сошел с его щек.
Закуриваю и протягиваю ему спички. Он зажигает папиросу и рассматривает коробку спичек, затем спрашивает:
— Вы русские? Моряки?
— Да, — отвечаю я. — А как вы узнали?
— На спичках написано. Да и никто больше не даст безработному матросу закурить.
— Давно без работы?
— Шестой месяц. Раньше были сбережения, теперь плохо. — Помолчав, качает головой: — Очень плохо.
— Почему ушли с судна?
Он усмехается:
— Почему уходят с судов моряки? Потому, что суда перестают плавать. На этом месте перестал плавать и мой пароход. Вон он стоит. — Моряк показывает рукой в сторону.
Оборачиваюсь. Сзади нас, за большим пакгаузом, находится небольшая квадратная гавань, в которой тесно, борт к борту, сплошь занимая все пространство между причальными стенками, стоят десятка три судов раз личной величины. Их трубы наглухо завязаны брезентом. Палубы пусты. Это корабли, поставленные на прикол из-за отсутствия работы для них. Такие «кладбища» вполне пригодных к работе кораблей имеются во всех английских портах. Сотни пароходов стоят без движения, и тысячи моряков остались без работы, а их семейства оказались обреченными на нищету.
Безработные моряки, докеры, рабочие, спящие на скамейках в парках и скверах, — так отражается на английском населении пресловутый американский «план Маршалла».
— Который ваш? — спрашиваю я.
— Шестой с краю. Вон тот с красной трубой, «Готфорд».
Пытаюсь разглядеть пароход, но с красными трубами их несколько, да и не все ли равно который...
— Хороший корабль, — говорю я, чтобы сделать приятное своему собеседнику, ибо нет ничего приятнее для моряка, чем похвала кораблю, на котором он плавал или плавает.
— О, да, — оживляется моряк. — Он делал по десять с половиной миль. Мы ходили в Южную Африку: Кейптаун — Саутгемптон. Всю войну. Последний раз мы пришли из Кейптауна в декабре прошлого года, и больше «Готфорд» никуда не ходил. Даже отсюда туда, — он машет рукой в сторону морского кладбища, — его перетащили буксиром.
Он замолкает и задумывается.
— У нас был хороший капитан. Очень хороший человек, не такой, какие бывают капитаны обычно. Он был старый человек. На этом корабле он плавал с его постройки — двенадцать лет. Он плакал, когда уходил с мостика, я сам видел, я тогда надевал чехлы наверху. У него большая семья где-то на севере. Сейчас очень много безработных капитанов. А какой у вас капитан? Хороший или нет? Так редко попадаются хорошие капитаны. У вас тоже, да?
Я отвечаю, что капитан у нас хороший, что плохих у нас почти не бывает.
— Я знаю, — говорит он, — мне говорили те из моих друзей, кто ходил во время войны в порт Мурманск. Но люди все-таки остаются людьми и хороших капитанов мало. Они все держат руку хозяев.
Я объясняю ему, что у нас хозяев нет. Он кивает головой без особой уверенности.
В это время Мельдер, не принимавший, как обычно, участия в разговоре, говорит:
— Пошли, — и показывает рукой в сторону «Барнаула», на котором уже тихо и облако угольной пыли рассеялось.
Мы встаем и прощаемся с нашим собеседником. Он крепко жмет руку и, печально улыбаясь, говорит:
— Удачи и попутного ветра.
Мы благодарим и идем к трапу «Барнаула».
Мельдер вновь нарушает молчание:
— Хороший парень!
— Да, хороший, — соглашаюсь я.
И мы поднимаемся на палубу «Барнаула», стараясь не касаться руками покрытых густым слоем угольной пыли перил.
* * *
Сегодня воскресенье. С раннего утра в аванпорту показываются небольшие яхточки и шверботы. Редкие облачка скользят по небу, гонимые свежим четырехбалльным северо-восточным ветром. На закрытом со всех сторон рейде зыби нет, и десятки суденышек, красиво накренившись, бороздят его по всем направлениям. Некоторые из них проносятся очень близко от нас, и яхтсмены, что-то крича, приветливо машут нам руками. Среди яхтсменов много девушек. Красные, белые, голубые и даже черные паруса мелькают по всему рейду.
У нас на борту нет парусной шлюпки, и матросы с завистью наблюдают за яхтами. Днем матросы и мотористы занимаются судовыми работами, по вечерам читают, играют в домино, в шахматы или, собравшись на палубе, поют под аккомпанемент мандолины и гитары. Сегодняшнее развлечение очень кстати, тем более что по случаю воскресного дня судовые работы не производятся и команда не занята.
На американских кораблях тоже спускают несколько шлюпок и пытаются ходить под парусами. Но очевидно, что этому виду спорта большого значения американцы не придают. Из четырех шлюпок удовлетворительно пошла только одна, остальные вернулись к борту кораблей. Зато непрерывным потоком везут моторные катера американских матросов на берег.
— Ну, сегодня хоть не увольняйся на берег, совсем забудешь, что находишься в Англии, — говорит Решетько, смотря на катер, переполненный американскими матросами и направляющийся к берегу.
— Сейчас бы на шлюпке походить, — мечтательно говорит Гаврилов. — Ты вот не понимаешь этого, а до чего здорово, когда свежий ветерок да хороший рулевой! Как на автомашине — вода так и мелькает.
— Качает на ней сильно, — сконфуженно произносит Решетько.
— Качает... — насмешливо тянет Гаврилов. —
