незаметная, но для меня это был показатель. Мент явно не ожидал такой реакции. Не ожидал, что «полоумный старик», которого ему спустили сверху, вдруг возьмёт инициативу и предложит разговор не по форме, а по сути.
Но если даже он и удивился, то не спешил воспринимать всё, что отклоняется от протокола, в штыки.
Скорее, наоборот.
Глаза за стеклышками зажглись. Мелькнул тот самый профессиональный интерес старого опера. Он явно почувствовал, что перед ним сейчас не стандартная ситуация — и не стандартный человек.
Халмаев медленно поднял взгляд от стола и уже куда внимательнее посмотрел на меня.
— Давай, — коротко согласился он и убрал руку с блокнота.
Я подался вперёд, опираясь ладонями о край стола.
— В общем, так, товарищ майор, — начал я. — Как ты понимаешь, я не вчера родился и годков мне уже немало. Поэтому с памятью у меня сейчас полная беда. Не знаю, как эта штука по-научному называется — амнезия там или ещё как, может, склероз старческий… — я чуть усмехнулся уголком рта. — Только факт остаётся фактом: я ни черта не помню.
Я говорил и внимательно следил за его реакцией. Майор слушал.
— Не помню ни как меня зовут, — продолжил я, — ни кто я такой, ни как оказался в этом холодном море. И откуда на мне эта форма — тоже не знаю. Так что какие бы вопросы ты мне сейчас ни задавал, результат будет один и тот же. Не вспомню.
Майор ждал, к чему я веду. И я продолжил.
— Ну а веришь ты мне или нет — это уже твоё дело. Но мне и самому, если уж на то пошло, крайне любопытно, как я оказался в ледяном море и почему выжил в такой воде. Так что, при всём моём желании, я сейчас ни тебе, ни себе помочь ничем не могу, — я пожал плечами — мол, не в моих силах при всём желании. — А дальше, товарищ майор, ты у нас здесь начальник. И, по сути, моя дальнейшая судьба сейчас полностью в твоих руках. Поэтому только тебе решать, что со мной делать. Будешь ли ты пытаться мне что-то шить, копать глубже или, наоборот, решишь, что смысла в этом нет.
Я намеренно сказал всё прямо, без обходных формулировок. По сути, раскрыл перед участковым все карты. Все, какие приготовил.
Участковый некоторое время молчал и смотрел на меня пристально. Майор явно взвешивал, причем не только мои слова, но и меня целиком. Анализировал мою манеру говорить, паузы, взгляд, осанку.
Потом мент всё-таки медленно потянулся к своему блокноту и ручке… но не для того, чтобы что-то записывать. Он просто открыл верхний выдвижной ящик стола и убрал туда принадлежности.
— А как тебя на самом деле зовут, — спросил он после этого, — ты, получается, тоже не помнишь?
Я мгновенно понял, куда он клонит. Этот вопрос был про возможные совпадения и несостыковки. Поэтому я не стал спешить с ответом и лишь медленно покачал головой.
— Афанасий Александрович — это то, что у меня в голове сразу всплыло, — заверил я. — Но моё это имя или нет, я, если откровенно, не знаю. И понятия не имею, откуда оно вообще взялось.
Я смотрел на участкового спокойно, не отводя взгляда, давая понять, что не юлю. При этом я прекрасно осознавал, что если сейчас скажу: «Да, я и есть тот самый капитан второго ранга Афанасий Александрович», который, по всем бумагам, умер тридцать лет назад', — то разговор сразу уйдёт в совершенно другую плоскость. И закончится он для меня либо дуркой, либо чем-то ещё менее приятным. А участковому в таком случае пришлось бы реагировать, как человеку, столкнувшемуся с откровенно безумным стариком.
Именно поэтому мой ответ был ровно таким, каким он был.
— Ясно, — коротко сказал участковый и потом это «ясно» развернул шире, откинувшись на спинку стула. — Ну, я тебе так скажу, Афанасий Александрович, наши товарищи пограничники, конечно… скажем так, слегка погорячились с формулировками. Насчёт того, что ты у нас «потенциальный диверсант».
Он сделал небольшую паузу, разглядывая меня поверх своих странных очков, словно ещё раз перепроверяя свои выводы.
— Ты, конечно, дед крепкий, — продолжил майор, — но уж извини за прямоту: ни на какого диверсанта ты совершенно не тянешь.
Я не выдержал и чуть усмехнулся.
— Ну какой из меня диверсант в мои годы, — ответил я, разводя руками. — Тут бы до утра дожить без ревматизма, а не по тылам шастать.
Участковый хмыкнул, и улыбка у него вышла скорее усталой, чем весёлой.
— Ладно, с этим более-менее понятно, — сказал он и тут же задал следующий, куда более приземлённый вопрос: — И куда ты пойдёшь после отдела? Если ты действительно ничего не помнишь.
Я на секунду задумался, не изображая мыслительный процесс перед зрителем, а по-настоящему. Ответ, как ни крути, выходил не самым обнадёживающим.
— Да чёрт его знает, куда пойду, — честно сказал я, ни капли не лукавя. — Такие моменты, знаешь ли, заранее не продумывал. Сначала пойду куда глаза глядят, а там, может, и вспомню, кто я такой и где живу. Ну или люди добрые подскажут. Всё-таки не маленький уже.
Участковый снова помолчал, постукивая пальцами по столу.
— Может, тебя всё-таки в больничку определить? — предложил мент. — Явно не лишним будет. Тебе бы сейчас нормально обследоваться после такого… путешествия, скажем так, не самого приятного. В твои годы, Афанасий Александрович, с такими вещами шутить противопоказано.
Я покачал головой.
— Если станет плохо — сам обращусь, — заверил я. — Думаю, где тут больницы находятся, в случае чего найду.
— Найти-то ты, может, и найдёшь, — вздохнул участковый. — Да вот только без полиса тебя никто никуда не примет.
Он развёл руками, словно извиняясь не за себя, а за саму систему.
— Так что, Афанасий Александрович, реальность у нас теперь вот такая.
Казалось, товарищ майор действительно искренне хочет помочь. Это было вполне искреннее человеческое желание не оставить старика один на один с неизвестностью.
— В дом престарелых, я так понимаю, ты тоже не пойдёшь?
Я снова медленно покачал головой. Он всё понял правильно. Дом престарелых — это точно не мой вариант. Ещё не хватало мне закончить всё это именно так, сидя под присмотром санитарок и глядя в потолок. Хотя… смотря какие санитарочки там будут.
— Ну тогда, Афанасий Александрович… Вопросов у меня к тебе больше никаких нет. Если что вдруг — дорогу в участок ты теперь знаешь.
— Знаю, — подтвердил я. — И если так получится, что не вспомню ничего, то обязательно к тебе обращусь.
— Ну всё тогда, ты свободен, —
