барышня на выданье, чтобы учитывать его душевные метания, фазу луны и внутренний дискомфорт. Работа у него такая: спрашивать, слушать и делать выводы. А неподходящее настроение — это уже его личные трудности.
Не говоря больше ни слова, я шагнул вперёд и зашёл в кабинет.
И вот тут-то мне сразу стало ясно, почему в отделе этого товарища майора называют… специфическим.
Больше того — зайдя внутрь, я даже невольно замер на пороге на несколько секунд, чисто от неожиданности.
Кабинет был странный. Не запущенный, нет… Скорее… слишком уж причёсанный, хотя и это слово не слишком подходило. Как будто здесь всё находилось ровно там, где должно, и не имело права сместиться ни на сантиметр.
Стол стоял идеально ровно, бумаги лежали стопками, аккуратными, словно под линейку выложенными. Ни одной лишней бумажки, ни платочка, ни кружки с недопитым чаем, как это обычно бывает у ментов.
Лампа стояла строго по центру стола, а монитор компьютера — идеально параллельно краю. Даже стул был задвинут под стол так, будто его туда загоняли с инженерной точностью.
И сам хозяин кабинета… За столом прямо напротив меня сидел мужчина лет пятидесяти, с видом подчёркнуто важным и собранным. На нём был строгий пиджак тёмного цвета, сидящий безупречно, без единой складки, будто его только что сняли с манекена и сразу надели.
Но все же первое, что буквально бросилось мне в глаза и приковало внимание — это усы.
Такие, что сразу притягивают взгляд и не отпускают. Пышные, густые, цвета чёрной смолы, усы свисали тяжёлыми дугами, словно два аккуратно уложенных каната.
Если я вообще где-то и видел такие усы, то только на музейных фотографиях начала двадцатого века. Те самые пожелтевшие снимки, где офицеры стоят в парадных мундирах и строго смотрят в объектив с каменным выражением лица. Не люди — эталоны.
Такие усищи, если уж на то пошло, носил тоже не абы кто. По моим смутным книжным воспоминаниям, точно такие усы носил кто-то из командиров ещё той, императорской армии России. Я, честно говоря, в сфере истории никогда особо не блистал, скорее, в ней плавал, чем уверенно шёл, но сходство было настолько поразительным, что отрицать его было невозможно.
А учитывая, что мода на такие усы ушла в небытие больше… если заново подсчитать, то ста лет назад, я, признаться, внутренне на секунду остолбенел. Не ожидал увидеть подобное не в музее и не на вечере реконструкции императорского бала, а в обычном кабинете затрапезного районного отдела полиции.
Выглядел этот товарищ, надо отдать должное, крайне колоритно. Даже для меня — человека, который за свою жизнь видел всякое и которого трудно удивить внешним видом. Тут веяло не эксцентричностью, а какой-то осознанной демонстративностью. Словно этот образ был частью его внутреннего кода, и иной был просто немыслим.
Надо сказать, сам участковый не выдал никакой реакции. Майор не то что не встал из-за стола, он даже не поднял взгляда, что я есть, что меня нет — для него это сейчас не имело никакого значения.
Всё его внимание было сосредоточено на бумаге, лежавшей перед ним на столе. Участковый изучал её предельно вдумчиво.
И тут я заметил ещё одну деталь, с которой картина обрела окончательную цельность. Для чтения он использовал очки без оправы, которые держались только на переносице. Маленькие, аккуратные, почти незаметные, если не присматриваться специально.
Это был уже не Шерлок Холмс — несмотря на созвучие фамилий. Это был самый настоящий Эркюль Пуаро. Только не бельгийский и не литературный, а наш, отечественный.
Кстати, рядом с майором стоял ещё и начальник отдела — толстый подполковник. Тоже усатый, но, если уж быть честным, до таких усищ, как у товарища участкового, ему было как до Луны пешком. Усы подполковника были «попроще», из тех, которые в народе, прости господи, зовут кой-каким органом под носом. Просто усы, потому что усы.
Да ладно, хрен с ними, с этими усами.
Подполковник упёрся коленом в стул, стоявший рядом со столом. Он наклонился вперёд, тоже уставившись в тот самый лист, который майор изучал. Картина, кстати, была показательная. Начальник отдела, формально старший по званию и должности, стоял не слишком-то и удобно, скрючившись и заглядывая участковому через плечо в бумагу. Словно не он здесь главный, а наоборот — пришёл на ковёр к человеку, чьё мнение для него действительно имело вес.
Самуилович вес имел основательный, этакий рыхлый толстяк, из тех, у кого лишний вес не просто заметен, а буквально живёт своей отдельной жизнью. Пуговицы на рубашке держались из последних сил, отчаянно сопротивляясь натиску пузца. Мне даже показалось, что стоит ему глубоко вдохнуть или резко выдохнуть… И одна из пуговиц непременно выстрелит, словно из артиллерийской пушки, с характерным хлопком и непредсказуемой траекторией.
— Ну вот, Семён Алексеевич, это всё, что у нас есть по этому вопросу, — говорил начальник отдела.
И говорил он это с таким тоном и выражением лица и интонацией, будто отчитывался. Вообще, конечно, были, есть и, похоже, всегда будут такие люди, которые внушают трепет и уважение даже тем, кто стоит выше по должности. Даже не за счёт погона с лишней звездой, а просто потому, что чувствуется в них крепкий внутренний стержень.
Я даже кривить душой не буду — я сам когда-то был именно таким. Есть люди, которые на службе просто отрабатывают от звонка до звонка. А есть те, кто именно служит — не формально, а по-настоящему. И вот такие люди, как этот участковый с усищами и холодным взглядом сквозь очки без оправы, видны издалека и вызывают отношение особое.
Усач никак не прокомментировал слова начальника и вообще ничего не сказал в ответ. Он просто молча положил лист, который всё это время внимательно изучал, обратно на стол. Сразу выровнял его так, чтобы тот лежал идеально.
И только после этого он, наконец, поднял на меня глаза.
Взгляд у мужика был тяжёлый. Ещё одна монетка в копилочку причин, почему этот человек до сих пор сидит на должности участкового, имея при этом звание целого майора. И почему он, судя по всему, и не рвётся вверх по карьерной лестнице.
Не каждому понравится ощутить на себе такой вот взгляд, особенно тем, кто наверху. Потому что люди вроде этого участкового не умеют врать красиво, сглаживать углы и говорить то, что от них хотят услышать. Они говорят правду. А правду, как известно, любят далеко не все, особенно её сторонятся те, кому она может испортить отчёт или карьеру.
Я его взгляд
