— без перстней, без серебра, без герба. Простую ладонь отца.
— Я здесь, — сказал он.
Каэль шевельнул губами.
Звука почти не было. Но Элиана различила:
— Эли…
— Я здесь.
— Холодный… дракон…
Арман напрягся всем телом.
— Что он сказал?
— Не сейчас.
— Элиана.
— Не сейчас, — повторила она жёстче. — Он не свидетель на совете. Он ребёнок, который едва дышит. Будете вырывать из него слова — потеряете то немногое, что мы удержали.
Арман отступил.
Это далось ему трудно. Но он отступил.
Мира тихо спросила:
— Может, перенести его наверх? Там теплее.
Элиана подумала. Наверху была спальня, но узкая лестница, лишнее движение, риск потревожить. Здесь — стол, воздух, всё под рукой. Нет. Сейчас нельзя.
— Останется здесь. Но нужно убрать скамью с вещами дальше и закрыть входную дверь. Если кто-то из дворца приехал следом, не пускать.
Арман посмотрел на стражника.
— Рен, к воротам. Никого без моего приказа.
Стражник — Рен — поклонился и вышел.
Элиана услышала в его имени что-то новое, ещё не введённое в их тесный круг, но не стала задерживаться на этом. Мир расширялся сам, как только в нём появлялись люди, которым приходилось выбирать сторону.
Каэль провалился в тяжёлый сон. Не спокойный, но уже не опасно проваливающийся. Элиана сидела рядом, отслеживая дыхание, цвет лица, движение тёмных линий. Арман стоял у стены, потому что она не позволила ему нависать над столом. Мира время от времени меняла воду, приносила ткань, убирала лишнее, и каждый её шаг был тише обычного.
Через некоторое время Арман сказал:
— Он начал хуже себя чувствовать после того, как Селеста пришла к нему.
Элиана не подняла головы.
— Что именно было?
— Она сказала, что хочет помириться с ним. Что он должен принять её, потому что ты… — он замолчал.
— Потому что я ушла?
— Потому что ты больше не часть дома.
Элиана почувствовала, как пальцы сами сжались на краю стола.
Каэль, маленький Каэль, которому она оставила записку, проснулся и услышал, что она больше не часть дома. Возможно, что она не вернётся. Возможно, что его просьба ничего не значит, потому что взрослые уже всё решили.
— Продолжайте.
— Он заплакал. Не громко. Просто отвернулся. Селеста сказала, что ребёнку нужно привыкать к новой семье. Потом совет настоял на браслете. Терион сопротивлялся, но Рейвен сказал, что мягкость уже едва не погубила наследника.
— Мягкость, — повторила Элиана.
Она почти физически ощутила этот дворцовый холод: ребёнок плачет, потому что скучает и боится, а взрослые называют мягкостью единственное, что помогало ему дышать.
— Потом Каэль начал звать тебя, — сказал Арман. — Сначала тихо. Потом сильнее. Селеста сказала, что ты привязала его к себе.
Элиана закрыла глаза.
“Когда он начнёт звать мать, тень станет голоднее.”
— Что было дальше?
— Знак потемнел. Браслет нагрелся. Терион велел снять, Рейвен запретил. Я снял сам. Но стало поздно. Он перестал отвечать. И тогда я…
Он снова замолчал.
— Тогда вы привезли его сюда.
— Да.
— Тайно.
— Да.
— Без Селесты.
— Да.
В этих коротких ответах было больше признаний, чем в любой длинной речи.
Элиана наконец посмотрела на него.
— Она знает?
— Что я здесь? Нет.
— Узнает.
— Вероятно.
— Тогда к утру у ворот будет не один стражник, а половина вашего совета.
— Я разберусь.
— Вы уже разбирались.
Он принял и этот удар, хотя челюсть сжалась.
Каэль чуть пошевелился. Элиана сразу наклонилась к нему. Мальчик не проснулся, но его рука скользнула по ткани, будто что-то искала. Элиана дала ему пальцы. Он сжал их слабее, чем раньше, но сжал.
Арман смотрел.
— Он искал твою перчатку во дворце, — сказал он.
Элиана замерла.
— Что?
— Проснулся. Искал. Нира дала ему записку. Он держал её, пока не пришла Селеста.
— Она забрала?
Арман молчал.
У неё внутри поднялся холод.
— Арман.
— Сказала, что ребёнку нельзя цепляться за ложные обещания.
Элиана медленно повернула к нему голову.
— И вы позволили?
Он резко ответил:
— Меня не было в комнате.
— Удобно.
— Элиана…
— Нет. Не сейчас. Не говорите так, будто моё имя может сделать ваше отсутствие менее важным.
На этот раз в его глазах вспыхнула не злость. Вина. Настоящая. Резкая, плохо скрытая, почти невыносимая для него самого.
— Я вернул записку, когда узнал.
— А перчатку?
Пауза.
— Она исчезла.
Элиана посмотрела на спящего Каэля. Вот откуда. Не просто обряд, не просто браслет, не просто Селеста. У мальчика забрали единственную вещь, за которую он держался, когда просил её не уходить.
— Вы понимаете, что для него это было? — спросила она тихо.
— Теперь понимаю.
— Нет, Арман. Теперь вы видите последствия. Понимание придёт позже, если вы не сбежите от него в гнев.
Он отвернулся к окну.
За стеклом начинала светлеть ночь. До утра оставалось немного. Слишком мало, чтобы решить хоть что-то. Слишком много, чтобы бездействовать.
Элиана попросила Миру принести тетрадь Иларии.
Арман резко повернулся, когда увидел старую обложку.
— Это её?
— Да.
Он протянул руку, но Элиана не отдала.
— Не трогайте.
— Это записи моей жены.
— Вашей первой жены. И сейчас они у меня, потому что ваш род уже однажды спрятал их так хорошо, что вы ничего не знали о комнате с именем собственного сына.
Его лицо стало жёстким, но он не стал отнимать.
Она открыла нужную страницу и показала строки о серебряных печатях, чёрной чешуе и чужой тени. Арман читал молча. Глаза его двигались медленно, будто каждое слово приходилось вырывать из старой боли.
— Я не видел этого, — сказал он.
— Верю.
Он поднял взгляд.
Элиана сама удивилась, что сказала это. Но это было правдой. Сейчас она верила, что он не видел. Иначе этот человек, при всех своих ошибках и жестокости, не позволил бы годами делать это с сыном.
— Но вы верили тем, кто мог видеть, — добавила она.
Его плечи едва заметно опустились.
— Рейвен.
— Возможно.
— Совет.
— Возможно.
— Селеста.
Он произнёс её имя так, будто оно обожгло язык.
Элиана закрыла тетрадь.
— Я не знаю, какую роль играет Селеста. Но каждый раз, когда рядом появляются её вещи, её знаки или её решения, Каэлю становится хуже. Это факт.
— Она моя истинная.
Слова прозвучали уже не как утверждение. Как последняя попытка удержаться за объяснение, которое ещё вчера было удобным.
Элиана посмотрела ему прямо в глаза.
— Тогда ваша истинная должна радоваться, если мы уберём всё, что вредит вашему сыну.
Он долго молчал.
Потом тихо сказал:
— Ты думаешь, связь ложная.
— Я думаю, что эту мысль вы уже сами допустили. И именно поэтому злитесь не на меня.
Арман отвернулся.
Молчание стало тяжёлым, но не пустым. В нём что-то менялось. Не между
